День открытия памятника Пушкину

День, полный глубоких, неизгладимых впечатлений, который, ко­нечно, не здесь передать и из которых часть утратится, но остальной части будет достаточно, чтобы доставить еще много счастливых минут в жизни — минут отдыха от тяжелого труда, минут услады разлуки с родиной и прочее.— Обещал быть верен этим листам, пока в России; но здесь — скелет дней здесь, и притом изломанный и едва частями попа­дающий в коллекцию. Может, сгодится, чтобы крепче пригвождать к загранице.— Сегодня утром отправил в Петербург четыре ящика; потом с Преосвященным Алексеем — в Страстной монастырь. Дорогой — мно­жество народу — у памятника. В Церкви Преосвященный Алексей очень раздосадовал пиханьем меня все вперед, что делает он, быть может, и по доброте, но жестоко; я — лицо совершенно случайное — и всегда впере­ди здешнего викария — что за нелепость? Красный от досады и конфуза, стоял я сегодня впереди его,— На панихиду мне не пришлось выйти, так как кафедра была тесна для четверых,— После панихиды речь Высоко­преосвященного Митрополита Макария о значении Пушкина для рус­ского языка с приглашением благодарить Бога, что дан был России такой талантливый человек. Речь немножко не по церковной кафедре. Пели чудовские певчие очень хорошо. После обедни я с колокольни смотрел открытие памятника. Казалось, что вот-вот Пушкин сойдет с пьедестала и пойдет среди бесчисленной толпы, собравшейся у его под­ножия. Музыка,— речь,— снятие покрывала в два приема, причем — «ура» — народа,— обход вокруг памятника принца Ольденбургского и всех главных лиц,— обнесение знамен и значков, положение венков у подножия — от разных лиц и учреждений (от Классической женской гимназии Софьи Николаевны Фишер венок в 57 рублей — говорил Ал. В. Мартынов вечером; от венков скоро почти ничего не осталось — все расхватали по цветку на память).— Видел славу — олицетворенную; другой славы здесь на земле — нет; разве — народу больше бы. Но Пуш­кин стоял со склоненной головою, как будто — или он виноват пред народом, или он думает о суете всего происходящего, то есть славе.— Спустившись с колокольни, зашел к игуменье. Там были еще — Принц Ольденбургский, Высокопреосвященный Макарий и прочая знать. Бол­гарки в белом были представлены Принцу,— У И. М. Рождественского попросил издания Общества любителей духовного просвещения, и он обещал прислать в Лавру.— С Преосвященным Амбросием — в универси­тет.— В полукруглой зале, за библиотекою, было битком набито звездами и разною знатью. На хорах стояли студенты. Принц Ольденбургский, и два пальца — архиереям! — Речи Тихомирова, ректора Университета, о значении Пушкина для языка — недурно; Ключевского — об историческом значении Пушкина — превосходно; Старожилко — о влиянии иностранных поэтов на Пушкина.— К Преосвященному Амбросию,— Спустя минут сорок отправились с ним на обед в Благородное собрание, данный от города депутатам, пришедшим из разных мест на праздник Пушкина.— Ожидание в зале, причем знакомство с Григоровичем — писателем — чрез Тургенева (на подъезде столкнулся еще с Достоевским), причем Григорович хотел попросить чего-то для музея, но другие развлекли. Алексей Алексеевич Гатцук предложил для Миссии Крестовый Кален­дарь и другие свои издания — лишь бы известить, куда высылать; семейст­во Пушкина,— его сыны: полковник-гусар и статский, дочери: что за Герцогом Нассауским — бывшая красавица, и — бывшая за Гартунгом — седая; внук — офицер Дуббель — от первой, бывшей за Дуббельтом прежде. Новикова — любезность ее, Софья Петровна Каткова. Обед по 25 руб­лей с персоны. Неудивительно. Такие роскоши — редко. Музыка в сосед­ней комнате (удовлетворяющая по исполнению, думаю, и Рубинштейна, которому только что был представлен), цветы, великолепное освеще­ние. Закуска — с лобстерами почти в аршин; за столом — по левую руку — за неприездом Преосвященного Алексея прямо старший сын Пушки­на,— по правую — Яков Карлович Гротт, потом — Иван Сергеевич Акса­ков; напротив — князь Н. П. [Николай Петрович] Мещерский, Софья Михайловна Каткова.— Обед нам с Преосвященным Амбросием совер­шенно постный,— Тосты: 1-й — Министра народного просвещения Сабу­рова — за Государя; 2-й за Принца Ольденбургского (Голова С. М. Третья­ков предложил); 3-й — за генерал-губернатора князя Долгорукова; и так далее — за депутатов, за гостей, за дам и прочих. Речи говорили: 1-ю Иван Сергеевич Аксаков, вставши против пустого места, где назначено было Преосвященному Алексею, и опершись руками на мой стул и — сына Пушкина, с ораторскими движениями сказал превосходно (все о свободе! Бедный русский!) Потом следовали речи: Каткова, Преосвя­щенного Амбросия и много других, но мало было слышно, гостей слиш­ком было много, и зала большая; гостей больше 200 было.— Словом, видел все самое блестящее в сем мире: цвет интеллигенции и талантов (Майков, между прочим, стихи читал. — которому, по выражению Кат­кова, Пушкин спустил золотую цепь),— лучший пир в материальном от­ношении. Бриллиантами горели предо мною хрустали на шандале, мечты разнообразились и искрились, как цвета, игравшие в хрусталях, но успокоения не было,— манило только в Японию.— Когда кончились спичи и обед, поспевая за Преосвященным Амбросием, я столкнулся, между прочим, с Константином Александровичем Иславиным, секрета­рем редакции «Московских Ведомостей», который просил кланяться в Японии Марье Николаевне Струве; опять с Гатцуком, с Горбуновым, молодым еще человеком, с очень живой физиономией (с Максимовым, который был на Амуре,— столкнулся при выходе из Университета сего­дня).—Вернувшись, застал Преосвященного Алексея одного и откро­венно разболтался с ним о многом. В воскресенье нужно будет уехать в Казань, так сегодня и всем говорил. На обратном пути, между прочим, побыть у М. Н. [Михаила Никифоровича] Каткова — на даче,— он про­сил и говорил, что пошлет деньги о. Владимиру.

Конец этой книге; 12-й час ночи 6 июня 1880 года. Саввинское Под­ворье, на Тверской улице в Москве,— под сводами.

Епископ Николай.

В России