Безумная Джейн говорит с епископом

 

 

Епископ толковал со мной,

Внушал и так и сяк:

"Твой взор потух, обвисла грудь,

В крови огонь иссяк;

Брось, говорит, свой грязный хлев,

Ищи небесных благ".

"А грязь и высь – они родня,

Без грязи выси нет!

Спроси могилу и постель –

У них один ответ:

Из плоти может выйти смрад,

Из сердца – только свет.

Бывает женщина в любви

И гордой и блажной,

Но храм любви стоит, увы,

На яме выгребной;

О том и речь, что не сберечь

Души – другой ценой".

 

 

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

 

 

Спи, любимый, отрешись

От трудов и от тревог,

Спи, где сон тебя застал;

Так с Еленою Парис,

В золотой приплыв чертог,

На рассвете засыпал.

Спи таким блаженным сном,

Как с Изольдою Тристан

На поляне в летний день;

Осмелев, паслись кругом,

Вскачь носились по кустам

И косуля, и олень.

Сном таким, какой сковал

Крылья лебедя в тот миг,

Как, свершив судьбы закон,

Словно белопенный вал,

Отбурлил он и затих,

Лаской Леды усыплен.

 

 

"Я РОДОМ ИЗ ИРЛАНДИИ"

 

 

"Я родом из Ирландии,

Святой земли Ирландии,-

Звал голос нежный и шальной,-

Друг дорогой, пойдем со мной

Плясать и петь в Ирландию!"

Но лишь единственный из всех

В той разношерстной братии,

Один угрюмый человек

В чудном заморском платье

К ней повернулся от окна:

"Неблизкий путь, сестра;

Часы бегут, а ночь темна,

Промозгла и сыра".

"Я родом из Ирландии,

Святой земли Ирландии,-

Звал голос нежный и шальной,-

Друг дорогой, пойдем со мной

Плясать и петь в Ирландию!"

"Там косоруки скрипачи,-

Он закричал отчаянно,-

И неучи все трубачи,

И трубы их распаяны!

Пускай колотят в барабан,

С размаху струны рвут,-

Какой поверит здесь болван,

Что лучше там, чем тут?"

"Я родом из Ирландии,

Святой земли Ирландии,-

Звал голос нежный и шальной,-

Друг дорогой, пойдем со мной

Плясать и петь в Ирландию!"

 

 

ТОМ-СУМАСШЕДШИЙ

 

 

Вот что сказал мне Том-сумасшедший,

В роще под дубом дом свой нашедший:

"Что меня с толку-разуму сбило,

Что замутило зоркий мой взгляд?

Что неизменный свет превратило

Ясного неба – в горечь и чад?

Хаддон и Даддон и Дэнил О'Лири

Ходят по миру, девок мороча,

Все бы им клянчить, пьянствовать, или

Стих покаянный всласть распевать;

Эх, не сморгнули б старые очи -

Век бы мне в саване их не видать!

Все, что встает из соли и пыли -

Зверь, человек ли, рыба иль птица,

Конь, кобылица, волк и волчица -

Взору всевидящему предстает

В истинном их полнокровье и силе;

Верю, что Божий зрачок не сморгнет".

 

 

ИЗ "ПОСЛЕДНИХ СТИХОВ" (1936-1939)

ЛЯПИС-ЛАЗУРЬ

 

 

Гарри Клифтону

 

Я слышал, нервные дамы злятся,

Что, мол, поэты – странный народ:

Непонятно, с чего они веселятся,

Когда всем понятно, в какой мы год

Живем и чем в атмосфере пахнет;

От бомбардировок смех не спасет;

Дождутся они – налетит, бабахнет

И все на кирпичики разнесет.

Каждый играет свою трагедию:

Вот Гамлет с книгой, с посохом Лир,

Это – Офелия, а это Корделия,

И пусть к развязке движется мир

И звездный занавес готов опуститься -

Но если их роль важна и видна,

Они не станут хныкать и суетиться,

Но доиграют достойно финал.

Гамлет и Лир – веселые люди,

Потому что смех сильнее, чем страх;

Они знают, что хуже уже не будет,

Пусть гаснет свет, и гроза впотьмах

Полыхает, и буря с безумным воем

Налетает, чтоб сокрушить помост,-

Переиродить Ирода не дано им,

Ибо это – трагедия в полный рост.

Приплыли морем, пришли пешком,

На верблюдах приехали и на ослах

Древние цивилизации, огнем и мечом

Истребленные, обращенные в прах,

Из статуй, что Каллимах воздвиг,

До нас не дошло ни одной, а грек

Смотрел на мраморные складки туник

И чувствовал ветер морской и бег.

Его светильника бронзовый ствол

И года не простояв, был разбит.

Все гибнет – творенье и мастерство,

Но мастер весел, пока творит.

Гляжу на резную ляпис-лазурь:

Два старца к вершине на полпути;

Слуга карабкается внизу,

Над ними – тощая цапля летит.

Слуга несет флягу с вином

И лютню китайскую на ремне.

Каждое на камне пятно,

Каждая трещина на крутизне

Мне кажутся пропастью или лавиной

Готовой со скал обрушить снег,-

Хотя обязательно веточка сливы

Украшает домик, где ждет их ночлег.

Они взбираются все выше и выше,

И вот наконец осилен путь

И можно с вершины горы, как с крыши,

Всю сцену трагическую оглянуть.

Чуткие пальцы трогают струны,

Печальных требует слух утех.

Но в сетке морщин глаза их юны,

В зрачках их древних мерцает смех.

 

 

ТРИ КУСТА (ЭПИЗОД ИЗ "HISTORIA MEI TEMPORIS" АББАТА МИШЕЛЯ ДЕ БУРДЕЙ)

 

 

Сказала госпожа певцу:

"Для нас – один исход,

Любовь, когда ей пищи нет,

Зачахнет и умрет.

Коль вы разлюбите меня,

Кто песню мне споет?

Ангел милый, ангел милый!

Не зажигайте в спальне свет,-

Сказала госпожа,-

Чтоб ровно в полночь я могла

Приникнуть к вам, дрожа.

Пусть будет мрак, ведь для меня

Позор острей ножа".

Ангел милый, ангел милый!

"Я втайне юношу люблю,

Вот вся моя вина,-

Так верной горничной своей

Поведала она,-

Я без него не в силах жить,

Без чести – не должна.

Ангел милый, ангел милый!

Ты ночью ляжешь рядом с ним,

Стянув с себя наряд,

Ведь разницы меж нами нет,

Когда уста молчат,

Когда тела обнажены

И свечи не горят".

Ангел милый, ангел милый!

Не скрипнул ключ, не взлаял пес

В полночной тишине.

Вздохнула леди: "Сбылся сон,

Мой милый верен мне".

Но горничная целый день

Бродила как во сне.

Ангел милый, ангел милый!

"Пора, друзья! Ни пить, ни петь

Я больше не хочу.

К своей любимой,- он сказал,-

Теперь я поскачу.

Я должен в полночь ждать ее

Впотьмах, задув свечу".

Ангел милый, ангел милый!

"Нет, спой еще,- воскликнул друг,-

Про жгучий, страстный взор!"

О, как он пел! – такого мир

Не слышал до сих пор.

О, как он мчался в эту ночь -

Летел во весь опор!

Ангел милый, ангел милый!

Но в яму конь попал ногой

От замка в ста шагах,

И оземь грянулся певец

У милой на глазах.

И мертвой пала госпожа,

Воскликнув только: "Ах!"

Ангел милый, ангел милый!

Служанка на могилу к ним

Ходила много лет

И посадила два куста –

Горячий, алый цвет;

Так розами сплелись они,

Как будто смерти нет.

Ангел милый, ангел милый!

В последний час к ее одру

Священник призван был.

Она покаялась во всем,

Собрав остаток сил.

Все понял добрый человек

И грех ей отпустил.

Ангел милый, ангел милый!

Похоронили верный прах

При госпоже, и что ж? -

Теперь там три куста растут,

В цветущих розах сплошь.

Польстишься ветку обломать –

Где чья, не разберешь.

Ангел милый, ангел милый!

 

 

КЛОЧОК ЛУЖАЙКИ

 

 

Кроме картин и книг

Да лужайки в сорок шагов

Что мне оставила жизнь?

Тьма изо всех углов

Смотрит, и ночь напролет

Мышь тишину скребет.

Успокоенье – мой враг.

Дряхлеет не только плоть,

Мечта устает парить,

А жернов мозга – молоть

Памяти сор и хлам,

Будничный свой бедлам.

Так дайте же пересоздать

Себя на старости лет,

Чтоб я, как Тимон и Лир,

Сквозь бешенство и сквозь бред,

Как Блейк, сквозь обвалы строк,

Пробиться к истине мог!

Так Микеланджело встарь

Прорвал пелену небес

И, яростью распалясь,

Глубины ада разверз;

О зрящий сквозь облака

Орлиный ум старика!

 

 

ПРОКЛЯТИЕ КРОМВЕЛЯ

 

 

Вы спросите, что я узнал, и зло меня возьмет:

Ублюдки Кромвеля везде, его проклятый сброд.

Танцоры и влюбленные железом вбиты в прах,

И где теперь их дерзкий пыл, их рыцарский размах?

Один остался старый шут, и тем гордится он,

Что их отцам его отцы служили испокон.

Что говорить, что говорить,

Что тут еще сказать?

Нет больше щедрости в сердцах, гостеприимства нет,

Что делать, если слышен им один лишь звон монет?

Кто хочет выбиться наверх, соседа книзу гнет,

А песни им не ко двору, какой от них доход?

Они все знают наперед, но мало в том добра,

Такие, видно, времена, что умирать пора.

Что говорить, что говорить,

Что тут еще сказать?

Но мысль меня иная исподтишка грызет,

Как мальчику-спартанцу лисенок грыз живот:

Мне кажется порою, что мертвые – живут,

Что рыцари и дамы из праха восстают,

Заказывают песни мне и вторят шуткам в лад,

Что я – слуга их до сих пор, как много лет назад.

Что говорить, что говорить,

Что тут еще сказать?

Я ночью на огромный дом набрел, кружа впотьмах,

Я видел в окнах свет – и свет в распахнутых дверях;

Там были музыка и пир и все мои друзья…

Но средь заброшенных руин очнулся утром я.

От ветра злого я продрог, и мне пришлось уйти,

С собаками и лошадьми беседуя в пути.

Что говорить, что говорить,

Что тут еще сказать?

 

 

О'РАХИЛЛИ

 

 

Помянем же О'Рахилли,

Да будет не забыт

Сам написавший о себе:

"О'Рахилли убит".

Историки рассудят спор,

А я скажу одно:

Не позабудется вовек,

Что кровью крещено.

– Как там погода?

Помянем же О'Рахилли,

Он был такой чудак,

Что Конноли и Пирсу

Сказал примерно так:

"Я земляков отговорил

От безрассудных дел.

Полночи добирался сам,

Но, главное, поспел!"

– Как там погода?

"Нет, не такой я жалкий трус,

Чтоб дома ждать вестей,

И слух свой слухами питать,

Рассказами гостей".

И усмехнулся про себя,

Докончив свой рассказ:

Часы заведены,- теперь

Пускай пробьет наш час".

– Как там погода?

Споем теперь об этом дне,

Когда он был убит

В последнем уличном бою,

В бою на Генри-стрит.

Там, где кончаясь у стены,

Сраженный наповал,

"Тут был убит О'Рахилли",-

Он кровью начертал.

– Как там погода?

 

 

ПЕСНЯ ПАРНЕЛЛИТОВ

 

 

Эй, подгребайте, земляки! -

О Парнелле споем;

Чур, не шататься от вина,

Держаться на своем!

Еще успеем в землю лечь,

Забыться мертвым сном;

Итак, бутыль по кругу -

Осушим и нальем!

На то есть несколько причин,

Сейчас их перечту:

Во-первых, Парнелл честен был,

Стоял за бедноту;

Боролся против англичан,

Ирландии служил;

И есть еще причина -

По милой он тужил.

И есть причина третья

О Парнелле пропеть:

Он гордым человеком был,

(Не гордецом, заметь!).

А гордый человек красив, -

Чтo говорить о том;

Итак, бутыль по кругу,

Осушим и нальем!

Политиканы и попы

Одни – всему виной,

Да муж, который торговал

И честью и женой.

Но песен не споют о тех,

Кого народ забыл;

А Парнелл верил землякам

И милочку любил.

 

 

БУЙНЫЙ СТАРЫЙ ГРЕХОВОДНИК

 

 

И так говорит ей странник:

"Дело мое – труба;

Женщины и дороги -

Страсть моя и судьба.

Час свой последний встретить

В нежных твоих руках -

Вот все, о чем смиренно прошу

У Старика в Облаках.

Рассвет и огарок свечи.

Глаза твои утешают,

Твой голос кроток и тих;

Так не утаи, дорогая,

Милостей остальных.

Поверь, я могу такое,

Чего молодым не суметь:

Слова мои могут сердца пронзить,

А их – разве только задеть".

Рассвет и огарок свечи.

И так она отвечает

Буйному старику:

"В сердце своем я не вольна

И полюбить не могу.

Владеет мной постарше Старик,

Безгрешно меня любя;

Рукам, в которых четки дрожат,

Увы, не обнять тебя!"

Рассвет и огарок свечи.

"Значит, врозь наши пути,

Что ж, прощай, коли так!

Пойду я к рыбачкам на берегу,

Которым понятен мрак.

Соленые байки – старым дедам,

Девчонкам – пляс и галдеж;

Когда над водой сгущается мрак,

Расходится молодежь.

Рассвет и огарок свечи.

Во мраке – пылкий юноша я,

А на свету – старый хрыч,

Который может кур насмешить,

А может – кровно постичь

То, что под спудом сердце таит,

И древний исторгнуть клад,

Скрытый от этих смуглых парней,

Которые с ними лежат.

Рассвет и огарок свечи.

Известно, хлеб человека – скорбь,

Удел человека – тлен,

Это знает на свете любой,

Спесив он или смирен,-

Лодочник, ударяя веслом,

Грузчик, тачку катя,

Всадник верхом на гордом коне

И во чреве дитя.

Рассвет и огарок свечи.

Речи праведников гласят,

Что тот Старик в Облаках

Молнией милосердья

Скорбь выжигает в сердцах.

Но я – греховодник старый,

Что б ни было впереди,

Я обо всем забываю

У женщины на груди".

Рассвет и огарок свечи.

 

 

ВОДОМЕРКА

 

 

Чтоб цивилизацию не одолел

Варвар – заклятый враг,

Подальше на ночь коня привяжи,

Угомони собак.

Великий Цезарь в своем шатре

Скулу кулаком подпер,

Блуждает по карте наискосок

Его невидящий взор.

И как водомерка над глубиной,

Скользит его мысль в молчании.

Чтобы Троянским башням пылать,

Нетленный высветив лик,

Хоть в стену врасти, но не смути

Шорохом – этот миг.

Скорее девочка, чем жена,-

Пока никто не войдет,

Она шлифует, юбкой шурша,

Походку и поворот.

И как водомерка над глубиной,

Скользит ее мысль в молчании.

Чтобы явился первый Адам

В купол девичьих снов,

Выставь из папской часовни детей,

Дверь запри на засов.

Там Микеланджело под потолком

Небо свое прядет,

Кисть его, тише тени ночной,

Движется взад-вперед.

И как водомерка над глубиной,

Скользит его мысль в молчании.