Творческий путь Ф. Шиллера. Драматургия периода «Бури и натиска». Баллады веймарского периода.

В поэзии Шиллера воедино сплавлены философская, социально-политическая мысль с эмоциональной образностью, высокая патетика, приподнятость тона с изображением непосредственных человеческих чувств, абстрактная лексика с нарочитой прозаичностью, рассуждения с отточенной лаконичностью.

Впервые поэтический талант Шиллера раскрылся в «Дон Карлосе» (1783—1787), первой стихотворной драме Шиллера.

Ранняя лирика (до конца 80х).

В своей ранней лирике, в драме «Разбойники» и других произведениях молодой поэт следовал литературным принципам движения «бури и натиска», представители которого в создании художественных образов, в композиции произведения и отборе и оформлении языкового материала отвергали какие бы то ни было правила и ограничения и стремились к полной свободе, переходившей подчас в крайний субъективизм.

Ранние стихи Шиллера были малооригинальны, многое в них напоминало Клопштока, тон их был нередко наивно-сентиментальным. B области литературного языка молодой Шиллер стремился к точному воспроизведению в поэзии языка народа с сохранением индивидуальных, диалектологических и профессиональных особенностей речи. Заслуги Шиллера в развитии общенационального немецкого литературного языка исключительно велики. Но на ранней поэзии Шиллера лежал отпечаток риторики, преобладала книжная лексика.

Конец 80х – начало 90х.

Понятие «идеализации» в поэзии сложилось у Шиллера в конце 80-х начале 90-х годов XVIII века в результате критического пересмотра собственных юношеских произведений и сочинений других поэтов движения «бури и натиска». В год возвращения Гете из Италии (1788) Шиллер создает всего несколько стихотворений, но среди них одно из программных — «Боги Греции». Антитеза, так патетически поданная в «Разбойниках», — между «чернильным веком» и миром плутарховских героев, наделенных «прометеевым огнем», — теперь приобрела новый смысл и получила новый акцент. Трагедии придан вселенский масштаб: речь идет не о Вюртемберге, не о германских княжествах, а о самой природе, которая «рабски подчинена закону тяжести» и лишена души, «обезбожена». Стихи Шиллера — элегия по утраченной гармонии античного мира, когда, по словам поэта, «боги были человечнее, и люди божественнее» (строки из первого, журнального варианта стихотворения). При всей абстрактности восславления античности стихотворение вызвало осуждение в консервативных кругах. В частности, с его резкой критикой выступил бывший штюрмер Фр. Штольберг. И не кто иной, как Георг Форстер, немецкий якобинец, поддержал в этой полемике «язычество» Шиллера.

Веймарский классицизм. 90е.  

В письме к Гете (14.IX 1797 г.) Шиллер пишет: «Поэт и художник должен обладать двумя свойствами: во-первых, он должен возвышаться над действительным, а во-вторых, он должен оставаться в пределах чувственного мира».

Эту мысль можно рассматривать как программную для так называемого веймарского классицизма и Шиллера, и Гете.

Завершив основные теоретические работы, изложив в них главные волновавшие его идеи, Шиллер в середине 90-х годов снова обращается к поэтическому творчеству.

Философские стихотворения 1795 года — «Власть песнопенья», «Идеал и жизнь», «Раздел земли»— как бы продолжают эстетические раздумья Шиллера. Это поэтические вариации на тему о высоком призвании художника. Но звучит в них и мысль об искусстве, возвышающемся над земной юдолью. В «Разделе земли» Зевс раздает людям землю, а поэту оставляет небо.

Но конкретный образ чаще всего подменялся общими поэтическими формулами. Уже современники отмечали холодно-аллегорический характер таких стихотворений, как «Художники». Мысль поэта формулируется остро и ярко, но не воплощается в живые художественные образы: философ подавляет поэта.

На вопросах стиля и языка поэзии Шиллера в классический период следует остановиться особо.

Особенно следует указать на четкость, с какой Шиллер выражает идейные стремления своих героев. Его язык отличается динамикой, энергией, страстностью, лирической проникновенностью. Шиллер был замечательным мастером в выражении духовной жизни человека, его мыслей, чувств, стремлений. Поэтическая речь Шиллера характеризуется огромным волевым напором, стремлением претворить слово в действие. Эти черты языка великого художника сказались как в его поэзии, так и в драме.

1797 год – баллады.

Переломным в поэтическом творчестве Шиллера явился 1797 год, когда были созданы знаменитые баллады, большинство их было мастерски переведено на русский язык В. А. Жуковским: «Кубок», «Перчатка», «Поликратов перстень», «Ивиковы журавли», «Рыцарь Тогенбург» и др. В «балладный год» Шиллер создает поэтические шедевры, отмеченные драматизмом действия, пластичностью языка, живописной выразительностью изображаемых картин жизни, реальной обстановки, природы. Во многих балладах своеобразно преломляется талант драматурга — мастерство воспроизведения конфликта, владение диалогом, афористичность отдельных реплик.

Шиллер обновляет жанр баллады, добиваясь необычайной яркости и пластичности в воссоздании исторической обстановки, достигая высокого психологизма в изображении характеров.

Содержание баллад многообразно. Они написаны преимущественно на античные или средневековые сюжеты. Но, при всей яркости и убедительности отдельных реалий, баллады нельзя назвать историческими. Это баллады-притчи. Драматические ситуации, в них переданные, чаще всего несут в себе моральную максиму, являют какой-то запоминающийся пример человеческого поведения («Порука») или позволяют дать оценку поведению («Перчатка», «Хождение на железный завод»). В высоком нравственном пафосе баллад Шиллера, облеченном в совершенные художественные формы, — их величие и сила воздействия на читателя. Их главная проблематика — нравственная, философская, эстетическая. Так, «Ивиковы журавли» утверждали бессмертие и великую нравственную силу искусства, заставляющего трепетать убийц. Однако высокие поэтические достоинства баллад Шиллера не исключают объективного суждения об их идейной направленности. Приходится признать, что в них нет той масштабности, к которой стремится Шиллер в своих драмах. Почти каждая баллада содержит какую-то нравственную максиму, хотя и имеющую общечеловеческое значение, но нередко сниженную до общежитейского смысла, к тому же связанного с религиозной фразеологией.

Поздняя лирика.

 В поздней лирике Шиллера восприятие жизни очень близко романтическому. Шиллер напряжено размышлял, вглядываясь в будущее. Оно одновременно и тревожило, и внушало надежды. В таких стихотворениях, как «Начало нового века» (1801), «Путешественник» (1803), «Торжество победителей» (1803), гармония просветительского мировоззрения все чаще уступает пониманию трагической противоречивости бытия, разлада между жизнью и мечтой, роднящим его с романтиками:

Пред тобою мир необозримый!

Мореходу не объехать свет;

Но на всей Земле неизмеримой

Десяти счастливцам места нет.

(Перевод В. Курочкина)

И вместе с тем Шиллер сохраняет верность гуманистическим идеалам Просвещения, он убежденно призывает верить в высокое предназначение человека. Тогда же в честь нового века он набрасывает мужественные строки, где говорит об исторической судьбе своего народа («Немецкое величие»). Он вновь повторяет, что честь Германии — не в князьях, не в Империи, народ сам составит славу своей страны.

Нет на свете выше славы:
Меч подняв — не меч кровавый! —
Правды молнией разить.
Разуму снискать свободу —
Значит каждому народу
И Грядущему служить!

(Перевод Н. Славятинского)

 

Поздние баллады.

Баллады, написанные Шиллером в начале XIX века, своей тональностью существенно отличны от его поэтических шедевров 1797 года. Многограннее и масштабнее Шиллер предстает в балладах на античные темы — «Элевзинский праздник» (1798), «Геро и Леандр» (1801) и особенно «Торжество победителей» (1803). Характерен образ вещей Кассандры, провидевшей в мирные дни Трои грядущую гибель города и своих близких («Кассандра», 1802). Как лейтмотив баллады звучит мысль, явно вносящая корректив в систему просветительских представлений о благости знания:

Ах, сколь жизнь тому ужасна,

Кто во глубь ее проник.

(Перевод В. А. Жуковского)

 

В балладе «Торжество победителей», обращаясь к традиционной для него античной теме, поэт раскрывает ее в острых контрастах. Он ведет рассказ то от лица победителей-греков, то от имени побежденных троянцев, сочувствуя тем и другим в их утратах. Но торжество победы над Троей овеяно не только печалью, но и тревогой. Войну он оценивает не по ее стратегическим результатам, а по тому, как она отражается на судьбе человека. И в финале драматического рассказа вновь возникает образ Кассандры, в уста которой вложены слова, блистательно переданные в переводе В. А. Жуковского:

Все великое земное

Разлетается, как дым.

Ныне жребий выпал Трое,

Завтра выпадет другим!