Мессалина – оклеветанная императрица

 

Валерия Мессалина и по отцу, и по матери происходила от Октавии – сестры Августа^{6}. Она стала третьей женой императора Клавдия, который по крови был не таким «августейшим», как она, и стала матерью Октавии и Британника. Неизвестно, в каком возрасте она вступила в этот роковой брак – совсем юной девушкой или уже опытной женщиной. Мессалина трагически погибла в 48 г. н. э., брошенная вольноотпущенниками (прежде всего Нарциссом), на которых всегда опиралась, и осужденная на смерть собственным мужем – императором, который не пожелал выслушать несчастную (misera, пишет Тацит) и поверил на слово, будто она при живом муже сочеталась браком с другим. Этот другой, Гай Силий, считался самым красивым мужчиной своего времени и, кажется, императрица безумно влюбилась в него (furori proximi amor – «к безумию близкой любовью», по выражению того же Тацита); ради нее он развелся и пообещал вдобавок усыновить Британника. Автор «Анналов» не особенно сурово настроен по отношению к Мессалине, как и Сенека, который в своем ядовитом памфлете «Отыквление»^{7} (гл. 11), опубликованном по смерти Клавдия в 54 г. – самом близком по времени к событиям, описанным в тексте, – все пороки приписывает императору, а неверную императрицу считает жертвой.

Конечно, и эти источники не представляют ее образцом добродетели, но все‑таки и не рисуют жутким развратным чудовищем, каким она стала у более поздних авторов: Диона Кассия, Плиния Старшего и Ювенала. Для них Мессалина – воплощение всего самого отвратительного; она попирает все святое и сеет смерть, увлекаемая тремя величайшими пороками, свойственными тиранам: сладострастием, сребролюбием и свирепым нравом (libido, avaritia, saevitia). Она горда и своенравна, тщеславна и похотлива, вожделеет чужого добра и чужих мужей, изощрена в сложнейших придворных интригах, погружена в опаснейшие политические заговоры, обожает деньги и кровь, без колебаний устраняет всех на своем пути ядом или смертными приговорами; еще прежде «дела о замужестве» она имела множество любовников, среди которых был и ее врач Веттий Валент. Ее похоть наиболее грубо описал Ювенал:

 

Эппий, ты изумлен? преступлением частного дома?

Ну, так взгляни же на равных богам, послушай, что было

С Клавдием: как он заснет, жена его, предпочитая

Ложу в дворце Палатина простую подстилку, хватала

Пару ночных с капюшоном плащей, и с одной лишь служанкой

Блудная эта Августа бежала от спящего мужа;

Черные волосы скрыв под парик белокурый, стремилась

В теплый она лупанар, увешанный ветхим лохмотьем,

Лезла в каморку пустую свою – и, голая, с грудью

В золоте, всем отдавалась под именем ложным Лициски;

Лоно твое, благородный Британник, она открывала,

Ласки дарила входящим и плату за это просила;

Навзничь лежащую, часто ее колотили мужчины;

Лишь когда сводник девчонок своих отпускал, уходила

Грустно она после всех, запирая пустую каморку:

Всё ещё зуд в ней пылал и упорное бешенство матки;

Так, утомленная лаской мужчин, уходила несытой,

Гнусная, с темным лицом, закопченным дымом светильни,

Вонь лупанара неся на подушки царского ложа^{8}.

 

Никто еще не замечал, что Ювенал в общем‑то бьет мимо цели и, сказав слишком много, по сути оправдывает несчастную Лициску – проститутку с греческим именем. Конечно, созвучие pulvinar (парадная постель императрицы) и lupanar (публичный дом в Древнем Риме) неприятно, но Мессалину сатирик описывает как больную с физическим возбуждением и отвердением влагалища (rigida volva), подобным неизлечимому возбуждению мужского члена, которое древние называли сатириазисом. Эта болезнь, из‑за которой больной не может получить полового удовлетворения, выражается в болях, нестерпимом зуде, бесстыдстве, умственных расстройствах; даже врачи (Аретий, Соран и их переводчики Целий и Мустион) находили ее отвратительной. Но все‑таки: если Мессалина, как на то со всею очевидностью намекает Ювенал, действительно ею страдала, то это в значительной мере снимает с нее ответственность. Здесь не место задаваться вопросом, реальны или вымышлены эти патологические симптомы, – так или иначе, их описание, вопреки намерениям сатирика, дает аргументы тем, кто сочувственно относится к Мессалине, которую погубили ее собственные интриги.

 

Гельвия – мужественная жена

 

Сенека, родивший в 4 г. до н. э., с сорока пяти до пятидесяти двух лет (в 41–48 гг. н. э.) пробыл в изгнании на Корсике. По какой причине? За то, что был любовником родственницы императора? За попытку заговора и захвата власти? Так или иначе, Агриппина вернула философа и поручила ему воспитание Нерона. Из ссылки Сенека писал утешительные письма к матери в жанре, служившем для выражения непритворной скорби по умершим. Это не было бессмысленным занятием: хотя Гельвия вышла замуж совсем юной и муж держал ее в ежовых рукавицах, она в конце концов все же получила кое‑какое образование, потому что, обладая острым умом (гарах ingenium), сидела на уроках своего сына и разговаривала с ним. Цель философа – доказать, что она была добродетельной женщиной, что по‑латыни звучит противоречиво, если не забывать о чувстве этимологии, производящей слово «добродетель» (virtus) от «мужчина» (vir). Таким образом, всякая добродетель – в сущности, мужское качество, «мужество», полностью противоположное тому, что имеет своим источником удовольствие (voluptas). Гельвия – одна из женщин, выдающимся мужеством достойная занять место среди славных мужей^{9}.

Ведь Сенека, кто бы что про него ни говорил, не верил в равенство мужчин и женщин: мужчины созданы повелевать, женщины подчиняться, и в крайнем случае они могут в своей ограниченной области достигнуть низшей ступени добродетели благодаря прежде всего тому, что может им при желании дать мужчина их жизни – муж.

Вот почему достойна уважения Гельвия – по стоическим понятиям, исключительная женщина или, если угодно, вовсе не женщина, поскольку не обладает ни одним из женских пороков (mulieribus vitia): страстью к роскоши и удовольствиям (luxuria), изнеженностью (mollitia), бесстыдством (impudicitia), телесной слабостью (infirmitas), безволием (impotentia), гневливостью (ira) и бешенством (furor), – делающих женщину поистине диким зверем. «Не стоит тебе смотреть на иных женщин, которые, раз предавшись скорби, остаются с нею до конца дней. Ты знаешь таких, что после смерти сына уже не снимали траурных одежд, от тебя же, с самого начала показавшей бо́льшую твердость духа, больше и требуется. Нельзя извиняться тем, что ты женщина, если ты никогда не обладала женскими пороками. Тебя же бесстыдство (impuducitia) – главное зло нашего века – никогда не увлекало в ряды своих многочисленных жертв; тебя не манили драгоценные камни и жемчуг; тебя не ослепляло богатство как величайшее из земных благ; тебя, возросшую в старинном и строгом доме, не уводило с пути истинного подражание злу, опасное даже для добрых; ты никогда не стыдилась своей плодовитости (fecunditas), повинной якобы в том, что указывает на твой возраст, и, в противоположность другим женщинам, всю свою славу полагающим в красоте, ты никогда не скрывала, словно позорную ношу, тяжелое чрево (uterus) и не отказывалась от надежд на детей, зачатых в лоне твоем.

Никогда не пятнала ты лицо твое яркими румянами и ухищрениями туалета, достойными сводни (lenocinium); никогда не прельщали тебя одежды, которые скорее обнажают. В глазах твоих скромность (pudicitia) – единственное украшение, величайшая красота, не увядающая с годами, наилучшее одеяние.

Вот почему ты не можешь позволить, чтобы скорбь дала победу твоей женской ипостаси (muliebre nomen), с которой разлучили тебя твои добродетели (virtutes)^{10}. Ты должна быть столь же далека от женских слез, как и от женских пороков (vitia). Сами женщины не дадут твоей язве разъесть тебя и, едва ты избавишься от неизбежной и преходящей скорби, велят тебе встать, если только ты желаешь свой взор обращать к тем женам (femina), весть о мужестве (virtus) которых возвела их в число великих мужей (magni viri)»^{11}.

 

Девица и отставной любовник

 

Некая загадочная Амеана была любовницей Катулла, а потом перешла к другому. Можно усомниться в ее существовании, видя в ней литературный персонаж с карикатурными чертами, вызванный к жизни каким‑то неприятным событием. Стихотворения 41–43 рисуют безжалостный портрет гнусной и жадной суки со слюнявой мордой. Первое – якобы объективный рассказ:

 

Амеана, защупанная всеми,

Десять тысяч сполна с меня взыскует,

Да, та самая, с неказистым носом,

Лихоимца формийского подружка,

Вы, родные, на ком об ней забота, –

И друзей, и врачей скорей зовите!

Впрямь девица больна. Но не гадайте,

Чем больна: родилась умалишенной.

Посылайте за лекарем скорее:

Эта девушка малость нездорова.

Только что у ней болит – не ищите:

Не болит ничего, просто бредит.

 

Во втором поэт призывает на помощь свои стихи:

 

Эй вы, эндекасиллабы, скорее!

Сколько б ни было вас, ко мне спешите!

Иль играется мной дурная шлюха,

Что табличек вернуть не хочет ваших.

Ждет, как вы это стерпите. Скорее!

Ну, за ней, по следам! И не отстанем!

– Но какая из них? – Вон та, что нагло

Выступает с натянутой улыбкой,

Словно галльский кобель, оскалив зубы.

Обступите ее, не отставайте:

«Дрянь вонючая, отдавай таблички!

Отдавай, дрянь вонючая, таблички!»

Не смутилась ничуть? Бардак ходячий,

Или хуже еще, коль то возможно!

Видно, мало ей этого; но всё же

Мы железную морду в краску вгоним!

Так кричите опять, кричите громче:

«Дрянь вонючая, отдавай таблички!

Отдавай, дрянь вонючая, таблички!»

Вновь не вышло – ее ничем не тронешь.

Знать, придется сменить и смысл, и форму,

Коль желаете вы достичь успеха:

«О чистейшая, отдавай таблички!»

 

Третье стихотворение не добавляет ничего нового; оно забавно своими исключительно отрицательными конструкциями:

 

Поглядишь – пальцы у нее не тонки,

Ножки так себе и не блещут глазки,

Не прямая спина и нос не малый,

Некрасивый рот и неровны зубы,

Смех не звонкий и разговор не умный –

Казнокрада формийского подружка.

А болтают, что лучше и не сыщешь!

И тебя с нашей Лесбией равняют?

Что за время – нет ни ума, ни вкуса!

 

 

Красавица и ухажер

 

Овидий родился в 43 г. до н. э. и был модным светским поэтом, но в 8 г. н. э. Август вдруг сослал его в Томы на берегу Черного моря в нынешней Румынии. Овидий умер в 17 г. н. э. в изгнании: Тиберий не пожелал отменить суровое наказание, причины которого неясны до сих пор. Возможно, основанием для кары стало развращающее влияние «Науки любви», где раскрыты все уловки дамских угодников? Публиковать сочинение в этом роде, когда принцепс хотел «восстановить нравственность» общества, поистине означало играть с огнем! Между прочим, очень важно представить недостатки внешности своей избранницы как достоинства, и тут невозможно перестараться:

 

Больше всего берегись некрасивость заметить в подруге!

Если, заметив, смолчишь, – это тебе в похвалу.

Так Андромеду свою никогда не звал темнокожей

Тот, у кого на ногах два трепетали крыла,

Так Андромаха иным полновата казалась не в меру –

Гектор меж всеми один стройной ее находил.

Что неприятно, к тому привыкай: в привычке – спасенье!

Лишь поначалу любовь чувствует всякий укол.

 

…

 

Для непривычных ноздрей отвратительны шкуры воловьи,

А как привыкнет чутье – сколько угодно дыши.

Скрасить изъян помогут слова. Каштановой станет

Та, что чернее была, чем иллирийская смоль;

Если косит, то Венерой зови; светлоглаза – Минервой;

А исхудала вконец – значит, легка и стройна.

Хрупкой назвать не ленись коротышку, а полной – толстушку,

И недостаток одень в смежную с ним красоту^{12}.

 

 

«Слабый пол» и философ

 

Музоний Руф (ок. 30–102) – философ‑стоик из сословия всадников – писал по‑гречески. Учил ли он о равенстве полов, как утверждают некоторые? Он действительно думал, что философия способна развить добродетель у лиц обоего пола. Но хотя женщина может быть не менее добродетельна, чем мужчина, ее достоинства проявляются в доме, а мужские – вне дома. Поэтому они принимают разные формы: добродетельная женщина умеет быть домоседкой, занимается домашними делами, верна мужу, воспитывает детей, стойко переносит тяготы и невзгоды. Мы думаем, Музоний все же не был предтечей феминизма. Первый фрагмент его произведения ясно показывает, в чем разница: «Если и мужчина, и женщина должны преуспеть в добродетели, подобающей человеку, если те и другие равно способны быть благоразумными и умеренными, причастны твердости и правосудное™ также совершенно в равной мере, то, значит, им должно давать одинаковое воспитание и всякому одинаковым образом открывать дарование, позволяющее ему стать достойным человеком? <…> Но я говорю, что, поскольку у людей мужская природа сильнее, женская же слабее, к каждой природе следует прилагать более для нее подходящие цели, так что более тяжкие следует поручать более сильным, а более легкие – более слабым. <…> Но все человеческие цели им равно принадлежат всем и суть общие для мужчин и для женщин: никакая не прилагается необходимо к одним или к другим. Вернее сказать, что та или иная задача той или другой природе больше подобает».

Согласно другому отрывку, неравенство отчасти компенсируется браком – «сообразным природе» состоянием человека как общественного животного, позволяющим сохранить человеческий род. Все остальные причины для сексуальных отношений философ запрещает, а удовольствие не является предметом рассмотрения: «Муж и жена <…> все имеют общее и ничего не имеют по отдельности, даже своих тел. Ибо великое дело – сотворение человека, становящееся возможным благодаря сему союзу. Но этого не довольно тому, кто вступает в брак, ибо это возможно и при половой связи вне брака, как то бывает у животных. Но в браке муж и жена должны быть всецело соединены в жизни и в попечении друг о друге, когда они здоровы, когда больны и во всех жизненных обстоятельствах. Каждый из супругов вступает в брак с этим желанием наряду с желанием иметь детей»^{13}.