Письмо дорогой сестрицы груши

Дорогой наш Братец Иоанн, осмеливаюсь я грешная, за всех высказать то, что пришлось нам пережить за эти пять с половиной часов томительного моления в церкви "Захария и Елизаветы", сего года, ноября.

Дорогой наш Братец!

Осмеливаюсь Тебе высказать … душу каждого из нас, Тебя окружающих и посещающих, и от Тебя ничто не сокрыто. И Тебе известно, что привело нас всех во главе с Тобою в храм "Захария и Елизаветы". Именно Твоя любовь к нам.

И вот эта пышная поповская декорация раскрыла нам, всем стоящим, глаза, ту пропасть, которая от попов - до Твоих Трезвенников.

Вот мы видим там проповедников с выкрикивающим истерическим голосом, и не мог затронуть ни одной нашей души до слез, но Твоя рука, одним лишь движением ко народу:

Отрекайся от вина!

Отрекайся от воровства и разврата!

Она всколышет все внутренности наши, и невольный голос вырывается из груди и говорит:

Помоги нам Господи и Ты, Братец избавиться от всего дурного.

Твой один взгляд, заставляет многотысячную толпу слиться в одну душу, которая вместе с Тобою возносит молитву слезами покаяния, - Господи, спаси и помилуй!

Так вот, Дорогой наш Братец, прости, неужели это духовенство, собравшееся в количестве чуть не до трёх десятков и окружённые молодыми щегловатыми дьяконами с театральными голосами, и не сознавали того, что мы -дети Твои, но мы не их стадо. Пришли в их храм для поклона к Отцу Захарии и Матери Елизаветы.

И мы все пришли с Тобою вместе порадоваться и услышать радостную весть и слово от духовенства.

Но все вышло, наоборот. Вместо их радости - они нам показали только свои пышные одежды и одно дымное каждение Митрополита Вениамина и Архиепископов Владимира, и Николая и не говорящим ни одного живого слова.

Да, оказались они немы, наверное, потому что у них нет ни одного сынка трезвого.

Да, жаль было глядеть на отцов церкви, что они отпустили народ голодными и ослабевшими от долгого стояния.

Дорогой Братец! Откровенно скажу Тебе за всех, что весь народ Твой шёл храм для того, чтобы вместе помолиться во едино с отцами церкви, одними устами, одним голосом и одним сердцем воедино прославить Господа.

И вот ждали этого момента, что когда это будет, и когда наполнят народу душу радостью о похвале нашего Учителя, через которого наполнился этот храм, но увы, надежда наша поглощена лишним каждением и лишним по храму хождением, так что надоело это нашим глазам, и народу твоему это не нужно. Им нужно живое слово.

Да, как трудно этому сонму фарисейскому прославить Того, Который первый и последний Деятель идеи Трезвости.

Ты прости нас, Дорогой Братец, что будто мы гневаемся на то, что потеряли время. Нет. Но нам жаль, что фарисей скрывает славу Божию и боится воздать славу человеку.

Ведь они Иоанна Крестителя нам напоминали, про нынешнего Иоанна Крестителя побоялись напомнить, Который приготовил Трезвый Путь для вхождения народа в Царствие.

Да, проповедь говорил громко Митрофоний Платонов, и вот мы, все стоящие Твои дети, ждём от него слова о Тебе, как голодные цыплятки, с раскрытыми ртами.

И когда он заканчивал свою речь, и ведь видно, что как будто поклонится, но нет.

Жаль, что народ Твой, Дорогой Братец, к такому крику не привык, крику такого народ Твой боится.

Он говорил, как сердитый отец кричал на непорядки матери.

И вот, Родной наш Братец, когда этот богослов Платонов окончил свою речь гимном, то многим хотелось крикнуть ему: «Оглянись хорошенько, посмотри, кто наполнил ваш храм!»

И вот опять у нас в сердце вкрадывается мысль такая: «Вот если бы Дорогой Братец вышел сейчас из храма, то все сразу бы пошли за Тобою, как один человек. Тогда бы они не сказали, что потому было много, народу, у всенощной, потому что свободный народ».

Да, жаль их, что эти наседки не могут вывести настоящих, породистых цыплят.

Дорогой наш Братец, прости меня грешную, дочь Твою, может и я не дело написала, но душа просит высказаться, а на словах долго. Так вот я и осмелилась оторвать от Тебя времечко на пять минут. Прости.

Сестрица Агриппина Смирнова. Ноябрь 1931 год.