Глава 4. Советская «Матриархаика» и современные гендерные образы.

Осознать происходившие события в нашей стране за последние десятилетия сложно, поскольку слишком огромны и быстры были перемены. Изменения в гендерных отношениях были существенны, но они входили в сознание сложными путями, понятия часто появлялись, выходя из мечты. Путь от замкнутых и "завершенных" советских времен к открытому времени сопровождался ощущением "выращивания" самого понятия пола.

Еще в 20-е гг. установилось такое положение, когда внешняя эмансипированность женщин прикрывала и даже оправдывала обожествленные отношения в обществе. Провозглашенное равенство между полами не означало, конечно, "свободной конкуренции" между ними. В этом "соревновании" безусловное первенство принадлежало мужчинам, поскольку оставалась незамечаемая (для большинства населения сама собой разумеющаяся) стереотипов, дискриминирующих один пол. Замаскированное предубеждение против идеи равенства выражалось в устойчивой общественной психологии, когда сами женщины стремились (особенно это было заметно в последние годы советской власти) "назад, к неравенству", поскольку в советском обществе им часто отводилась тяжелая, низкооплачиваемая или непристижная работа. Женское стремление "назад, к семье" парадоксальным образом делало социальную ситуацию уравновешенной, устраивающей всех, поскольку официальная установка втягивала женщину в общественную жизнь. Это не способствовало развитию общества и, по сути, укрепляло сложившийся статус-кво.

Много раз говорилось о том, что образ Великой Матери в традиционных патриархальных обществах является лишь декоративным элементом, скрывающим власть мужчин. У нас он был и показателем некоторой неотчетливо обозначенной женской власти. То есть он указывал на смешанность отношений, где "матриархальная" часть во власти пусть в небольшой степени, но присутствовала. Эта "матриархаика" была смутной и обыкновенной мечтой, проекцией из нереального будущего, которое ожидалось, но несбылось. Мечтой о власти, которая была бы лишена одностороннего господства.

Когда многие пытются вглядеться в окончание сталинской эпохи с позиции, которая была физически знакома тогда, то есть детским взглядом — снизу вверх, в высоту этих трижды гигантских образов, которые и для взрослых были огромны, мы особенно реально представляется каменная тяжесть того времени.

Матриархатные внешние черты были присущи послевоенному времени. Это было связано с трагическими событиями войны, с резким сокращением числа мужчин, когда женщины должны были многократно усилить свою значимость и "видимость". При несомненном обожествленном внешнем мироустройстве позднее сталинского времени, этот образ  «Родины – матери» охранительной и внушительной женской власти стал фоном, который превысил силу переднего плана.

 В культе Великой Богини выразилось архаическое представление о том, что воспроизведение, рождение вообще есть творчество только женщины. Поэтому дополняющая роль Богини-Матери не была столь уж далека от тяжелой жизни того времени. Пропаганда посредством архитектуры, скульптуры, живописи, плаката убеждала, что система окончательно сложилась и утвердилась навсегда. Образ женщины здесь играл свою еще не совсем осознанную роль, он был одной из частей этого сталинского стиля и, несомненно, имел особый магический вес. Женские силуэты с мужскими прямоугольными плечами пиджаков (по моде того времени) на фоне вечерних окон, за которыми виделись вдалеке высотные здания... Эти силуэты контурно совпадали с монументальными плечами высотных зданий, словно повторявшими их, устремленными ввысь и уходящими тяжестью вниз.

Собирательный образ Великой Матери скрыто или явно проступает во многих изображениях сталинской эпохи.

Монумент "Рабочий и Колхозница" у ВСХВ и другие подобные пар­ные образы того времени являют собой как порождающего первочеловека и его проекцию из призрачного бу­дущего.

Характерно, что образы молодости чаще всего описыва­лись с помощью парных словосочетаний типа "юноши и девушки". Тем самым женщина вовлекалась в зону равенства и в зону возможного обмена смыслов. Странным и комичным способом эти фразы просу­ществовали довольно долго.

Перехода из советской эпохи в нынешнее неопределен­ное время сопровождался "выращиванием пола", прорастанием значи­мости самой структуры пола и новых гендерных понятий в нашем об­ществе.

 Причем черты той эпохи неожиданным образом проявляются и сейчас. Оказа­лось, как ни странно, что отчетливо не формулируемые гендерные проекты по-своему актуальны. Избавление нашего общества от мечты об идеальном обществе идет параллельно с гораздо более правильными попытка­ми поиска новых гендерных смыслов и образов в западном обществе. То, что у нас являлось в виде продвинутых в будущее неясных соци­альных проектов, в какой-то степени повторяется на Западе, но прихо­дит как обыденность вместе с новыми технологическими, виртуальными, биологическими, компьютерными возможностями.

Продвижение во времени от 50-х к 90-м годам в русском обществе сопровождается изменением визуального (и смыслового) женского образа — из мощной древности происходит восхождение, а может быть, и нисхождение — к новому. Эта вытеснила ус­тойчивый и безвременный (бессменный) образ женщины средних лет. Происходило обретение пола, из древности он быстро вышел в классу с развитой гендерной структурой общества.

Древность — вот одна из оппозиций, оп­ределяющих взаимодействие женского образа того времени и сегодняшних дней. В нынешних изображениях пол подразумевается как биологическая обыденность и ценность, он является несомненным предметом жен­ственного. Образы женщин прошлых лет были заменен на более современные. Молодые женщины, явившиеся сейчас как будто из долгого пле­на, из завороженности, из каменной скорлупы, быстро перешли в раз­ряд ускользающей виртуальности. 

. Гендерные отношения — это еще одна важнейшая сила напря­женной структуры социализации ума.

Разрушение и растворение нереальных конст­рукций прошедшей эпохи не могло пройти бесследно для будущего по­нимания гендерных смыслов в нашей культуре.