Комментаторская традиция и интерпретации песни «Мышиные ушки»

 

В китайской комментаторской традиции, начиная, по меньшей мере, с трактовок Чжу Си 朱熹 (1130-1200) ^[50], эта песня истолковывается в качестве произведения на любовную тему и с сугубо лирическим, камерным сюжетом. Чжу Си пишет: «Собирая траву «мышиные ушки» и наполняя ей корзину, на самом деле думает о муже. Поэтому не может сосредоточиться и отставляет корзину к обочине»^[51]. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что в комментарии Чжу Си тоже содержится немало неясных по смыслу мест. Так, остается непонятным, сколько же действующих лиц в этом произведении. Если первая строфа однозначно истолковывается им в качестве повествования, идущего от лица лирической героини, то сказанное по поводу остальных строф оставляет простор для размышлений. «Поднимаясь на горную вершину, [герой] на самом деле хочет с надеждой посмотреть издали на [человека], по которому тоскует, и обратиться к нему в мыслях. Но лошади устали и не могут идти дальше. И [герой] пока наполняет вином золотой сосуд, потому что не хочет вечно [о ней] тосковать»^[52]. Кроме того, Чжу Си предполагает, что под мужчиной, о котором грезит героиня, подразумевается Вэнь-ван 文王 (XI в. до н.э.) - правитель народности чжоу, с которым связываются формирование ее государства и начало противостояния последнего с собственно китайским государством Шан-Инь (XVII-XI вв. до н.э.). Уместно также добавить, что Вэнь-ван относится к числу наиболее почитаемых исторических лиц в конфуцианстве, признаваясь там одним из основоположников этико-политических идей, нашедших продолжение в учении Конфуция. К указанной ассоциации песни с Вэнь-ваном мы вернемся несколько позже, ограничившись пока что констатацией факта, что в трактовке Чжу Си «Мышиные ушки» есть любовный диалог двух героев, разделенных расстоянием.

В европейских исследованиях возобладала интерпретация разбираемого произведения как любовной песни, написанной от лица лирической героини. Таковы ее переводческие варианты, предложенные обоими учеными, выполнившими первые переводы «Ши цзина» на европейские (английский и французский соответственно) языки – Дж. Леггом (J. Legge, 1815-1897) и С. Куврером (S.S.J. Couvreur, 1835-1919), которые следовали, как это принято считать, чжусианскому толкованию конфуцианских канонических книг^[53]. Так, Дж. Легг употребляет в своем переводе лексические обороты, имеющие сугубо «женскую», романтическую окраску, в частности, “dear master of my heart”, “I’ll never see my lord again!”^[54]. В целом его перевод текстологически точен, в частности, подробно воспроизводится изнуряющий, бесконечный подъем героини на горную вершину:

My steeds, o’ertasked, their progress stayed,

When midway up that rocky height.

Give me a cup from that gilt vase,

When shall this longing end in sight?^[55]

Однако при этом он избегает вводить в перевод и сопровождаемый текст комментария интерпретационный элемент и не пытался дать ответы на вопросы – зачем героиня поднимается в горы, к кому обращены ее трагические внутренние монологи.

Во французском переводе песня также выглядит элегическим монологом, воспроизводящим переживания женщины, находящейся в вынужденной разлуке с супругом. Французский ученый точнее, чем Дж. Легг, обозначил, от чьего лица ведется повествование, и к кому обращены печальные думы героини. Так, в пояснительном фрагменте к переводу текста песни он пишет: «Жена Вэнь-вана сокрушается о разлуке со своим супругом, она думает только о нем и не может ни на что более обращать внимание, но хочет с помощью вина развлечься и забыть о своей боли»^[56]. И далее при переводе песни С. Куврэр неукоснительно следует этой общей интерпретационной линии. Он везде передает сочетание хуай жэнь 懷人 как «супруг»^[57]. Подчеркивает, что подъем в горы осуществляет именно лирическая героиня (супруга Вэнь-вана): «Я хочу взобраться на эту скалистую гору (чтобы посмотреть, не возвращается ли мой супруг)»^[58].

Русскоязычный художественный перевод «Мышиных ушек», выполненный А.А. Штукиным (1904-1963), по смыслу аналогичен европейским версиям и отличается от них лишь большими напевностью, эмоциональным напряжением и акцентированием романтической интонации:

В поле травы – там ушки мышиные рву я,

Но корзины моей не смогла я набрать.

О любимом все вздыхаю, тоскуя,

И корзину кладу у дороги опять…^[59]

Современные китайские исследователи также придерживаются изложенной интерпретационной версии, привнося в нее лишь новые элементы. Привлекает к себе внимание утверждение, что все, о чем повествуется в песне, есть плод воображения лирической героини, тоскующей по мужу: она не поднимается в горы, а только представляет себе тяжкие странствия своего супруга, намереваясь хотя бы мысленно разделить претерпеваемые тем лишения и одиночество: «В своем воображении она рисует любимого, идущего дальней дорогой: он поднимается в горы на лошадях, кони устали и заболели, он наполняет вином кубок, чтобы успокоить свое сердце. Все в этом стихотворении – от первой до последней строфы – переживания девушки, но нет ни одного иероглифа, написанного ей самой. Однако в этих переживаниях отражены воображаемые странствия ее супруга»^[60].

Итак, старые комментаторы и ученые-литературоведы, несмотря на некоторые разногласия в нюансах, в целом сходятся во мнении, что «Мышиные ушки» есть образец древнекитайской любовной лирики, вторящий песенному фольклору и повествующий о женщине, занятой сбором трав, которая не может ни на мгновение отвлечься от мыслей о своем милом. Преисполненная горестных дум и переживаний, она тщетно пытается увидеть его, поднимаясь на высокие холмы, и понимая, что не в состоянии его узреть, ищет забвение в вине.