Гармонизующая и укрепляющая сила зрительного зала

Но, как бы ни была слаба психика актера или подозрительно неустойчива в своем равновесии; или как бы ни низка была его культура, — есть в театре одно условие, которое сразу, одним махом, может привести к гармонии дисгармоническую (как будто бы) психику и дать силу как будто бы слабому.

Это условие — присутствие публики.

Молодой человек может производить впечатление бессильного, вялого или нервного, неуравновешенного, не владеющего собой… Но вот он вышел на сцену, и вы не узнаете его: куда исчез его маленький рост? где приглушенный сипловатый голос? в движеньях его — грация и воля, в глазах — ум, в осанке — благородство и мужество.

Откуда эта сила? Почему все так неузнаваемо сгармонизировалось?

Дело в скоплении людей в зрительном зале: пуст зрительный зал — и нет стимула к объединению всего разрозненного, к гармонической настройке себя; полон зал — и все внутри его помимо воли мобилизуется и гармонично подстраивается.

Сознание того факта, что здесь присутствует масса людей и что играть надо для них, — сразу сорганизовывает разрозненные части психики. — «Жить?» «Жить жизнью действующего лица?» А для чего жить? — Для того, чтобы 500 – 700 – 1000 людей, вот этих конкретных людей, увидели 535 и поверили. Ведь ты же хорошо знаешь: если не будешь подлинно жить, — получится фальшиво — и не поверят.

Чтобы «жить», надо «пускать себя»… Но можно ли пускать себя на все без разбора? Будет ли это нужно и увлекательно для тысячи смотрящих на меня людей и ожидающих от меня не просто первых попавшихся моих проявлений, а только осмысленных, согласных с пьесой и непременно художественных? И человек, не лишенный актерского инстинкта, — ощущающий невольно и всем своим существом присутствие публики, свою ответственность перед нею и свою возможную власть над нею, — непроизвольно мобилизуется и начинает безошибочно действовать именно так, как нужно здесь, в этой стихии (театр) и в этом образе (роль). Совсем так же, как утка, выросшая на сухом птичьем дворе, вместе с курицами и индюшками, и ни разу не бывавшая в воде, — завидя реку, бросится в нее, послушная своему инстинкту, и станет плавать и нырять, как будто бы она всю жизнь только этим и занималась.

И так же, как об утке, судя по ее неловкости на суше, никак нельзя было предположить, что она окажется такой подвижной, ловкой и резвой на воде, — так же иной и актер: в жизни он робок, неловок, ненаходчив, а вышел на сцену — король!

Так же и силы — они появляются сами, от правильного восприятия публики. Так же и верность — ответственность за художественное совершенство подскажет актеру только верные, только соответствующие как роли, так и пьесе мысли, желания и проявления.

Таким образом, подмостки, зрительный зал, публика — все это и есть главный и вернейший пробный камень, при помощи которого узнается: есть ли актерские инстинкты у человека или нет их. Если на публике актер делается более значительным, более покойным, убедительным и притягательным, — они есть. Если же от публики актер все теряет и становится некрасивым, жалким, сереньким или болезненно-возбужденным, — нет актерских инстинктов. Или, в лучшем случае, они спят, и надо подумать об их пробуждении и воспитании.

536 Об этом удивительном и неизбежном взаимодействии публики и актера — дальше, в специальных отделах.

ЗАМЕТКИ И НАБРОСКИ
(ИЗ АРХИВА)

О РАБОТЕ ДОМА

Маленькие задания. Но проделать упражнение один раз — мало. При исполнении в первый раз всегда будет много ошибок, много скованности, много периферии. Когда его же повторишь еще раз, то все успокаивается и делается лучше. Правда, это происходит также и от того, что делаются определеннее и ощутительнее обстоятельства. Это успокаивает.

Но и тут будет еще много недотяжек.

Сделайте в третий раз, увидите, что войдете еще глубже. А вернее, пожалуй сказать, — обстоятельства проникнут в вас глубже, захватят целостнее, и вы ощутите, что значит жить на сцене.

Скрипач, учитель Володи, позволял ученику самому настраивать свою скрипку только через пять лет ученья. До этого ученик мог ее настраивать хоть и близко к абсолютной верности, но чуть-чуть неверно. А потом, играя на этой скрипке, он испортил бы свой слух — не слышал бы этих мельчайших уклонений.

Настройка актерского аппарата… Какая ответственная вещь! Только окунувшись в мерзостный Камерный театр, я принялся за изучение правды и научился верно настраивать себя и сличать в себе, где — да, где — нет, где «сижу», где «падаю» (Стеша Герцог).

Вот противоречивость жизни: с одной стороны, не научишься один, без преподавателей, — с другой — только я сам могу знать до конца свою правду.

Быть свободным и делать то, «что мне хочется» — в жизни, — в большей или меньшей степени, в пределах нашей заторможенности, мы все умеем, а вот на сцене, когда на нас смотрят тысячи глаз — это удается только 537 после длительного упражнения или при наличии большого таланта.

Одних школьных упражнений тут недостаточно, надо работать и дома.

Домашние упражнения, сказать по правде — самые основные. Упражнения на уроке — это, в сущности, только проверка.

Вдвоем с товарищем, а еще того лучше, один сам с собой, когда ничей глаз меня не смущает, когда никто от меня ничего не требует, когда никто не ждет, скоро ли я кончу свой этюд и очищу сцену для других — один — я могу без конца повторять любое упражнение, могу останавливаться, где мне вздумается, могу делать любые, самые скучные и самые рискованные вещи.

Те ученики, которые умеют преодолеть свою лень и вводят в свой ежедневный «рацион» хоть несколько минут таких упражнений, очень скоро достигают если не чудес, то во всяком случае никем не ожидаемых от них результатов.

Первое и главное правило, которого необходимо придерживаться: упражнения должны быть до крайности просты. Так просты, что проще и придумать невозможно.

Большинство неудач и провалов этих домашних работ происходит из того, что берут непосильные темы. В то время, как, наоборот, здесь, наедине с самим собой, когда фактическая публика отсутствует и заботиться о ее развлечении нет никакой причины, тут-то бы и заняться — исследовать на свободе все механизмы нашей психики, рассматривая колесико за колесиком, винтик за винтиком, а нетерпеливый и неразумный возьмет да и запустит машину полным ходом. А секретов ее не знает, ну и сломалась!

К работам дома.

1. Задания маленьких этюдов.

2. Пускание на автоматичность движения.

3. Сделать механически движение и пустить себя на дальнейшее его оправдание.

4. Составить список обстоятельств и, тыкая в них наудачу пальцем, отдаваться ощущениям, возникающим от прочитанного обстоятельства (попал под дождь, сижу на горячей плите, сижу в теплой ванне и пр.).

538 5. Пускать себя то на движение, то на мысль и на чувство.

6. Сказать себе: «я на публике» (что-то вроде «публичного одиночества»).

7. Упражнения на выдержку, т. е. идти по первому зову, не срываясь и не перескакивая на новое, подвертывающееся под руку или на глаза.

8. Упражнения с воображаемыми предметами и действиями.

9. Монологи.

У некоторых дома ничего не получается. Они, оказывается, думают, что «брать самые простые вещи» это значит — выхолащивать чувство. «Подойти к окну и открыть его» — и только. А чувство, которое при этом неминуемо возникает, они гасят, — думают, что это будет уже «не просто». Конечно, в результате — ерунда.

Когда ученик делает упражнение, то за ним следит преподаватель или кто-то из товарищей. Он это знает. А когда он один, то никого нет, кто бы следил, и он начинает следить за собой сам.

Это, конечно, его портит. Особенно, если у него склонности к расщеплению.

Помогают в этом случае предлагаемые обстоятельства.

Или же хорошо задать себе: смотрит на меня стена (или стол…). Т. е. поставить себя в условия класса — там ведь есть невольное предварительное задание: за мной следят преподаватель и товарищи.

* * *

Дома надо искать глубину высшей степени.

Если канатоходец будет обращать внимание на то, какое впечатление он производит на публику, так он немедленно скувырнется.

Актер же все время следит за публикой: доходит или не доходит до нее.

Эта зараза идет от самых первых уроков. Ученик делает, а преподаватель смотрит, а потом говорит свои замечания. И выходит, что ученик работает для преподавателя, чтобы угодить ему.

539 Если даже и не так, то все равно он все время чувствует преподавателя, зависит от него. В результате такой работы актер делается совершенно зависимым от публики.

Придет на спектакль Станиславский или Немирович — актер непременно занервничает и справиться с собой никак не может.

А ведь надо бы как канатоходец: не все ли равно, кто смотрит? Мне надо пройти, и я пройду. Если же и есть в публике кто-нибудь, чьим мнением я дорожу, так это еще более сосредоточит меня.

Актеру надо учиться, невзирая ни на какую публику, делать свое дело. Этому надо учиться дома, наедине. Это надо втренировывать крепко-накрепко. Чтобы сам процесс тебя мог в конце концов захватывать.

Вот почему спокойствия, найденного дома, Певцову не хватало на репетициях. Дома ему казалось, что он «нашел», но на репетициях этого покоя оказывалось мало, и все шло вверх ногами. Тогда он совершенно правильно заключил, что хоть дома он и находил покой, но этого покоя мало — для дома его хватало, а для репетиции надо больше. И когда он дома нашел покой больший, и еще больший, и еще больший, то такого хватало и на репетициях.

Так надо заниматься дома. Надо довести каждый прием до самой последней степени, какая только возможна, и укрепиться в ней. Тогда тебя не выбьет и не заволнует ни преподаватель, ни публика и никто вообще, кто бы ни явился. Некогда будет пустяками отвлекаться.

Другое, столь же важное, если не более важное: дома надо добиваться абсолютности правды. Не приблизительной, а именно абсолютной правды.

Только тогда, когда я волею судеб попал в Камерный театр, посмотрел и понял, что я пропаду, если опущусь в этот театр, ибо это трясина, — только тогда, чтобы не пропасть и не потерять нюх на правду, я стал заниматься сам с собой как с актером. Вот тут-то я и стал набредать на настоящую правду, тут-то и понял, что то, что я делал и чем ограничивался, была неправда. И теперь, попадая в Художественный театр, я вижу эту неправду не на каждом шагу, а сплошь.

540 Таким образом, только занятия дома, в уединении, в тишине раскрыли мне глаза и научили самому главному.

* * *