Музей дизайна Vitra Фрэнка Гери, Вайль-на-Рейне, Германия - Frank Ghery Vitra Design Museum, Weil Am Rhein, Germany

 

Стиль Хадид – это устремлённость в будущее, символизированная подчёркнутой акцентировкой архитектурных объектов на вертикальной оси, тотальное стилистическое единство (гомогенность) архитектурных плоскостей (опять-таки связанная с принципиальным отказом от приёма декорирования) и постоянное, настойчивое подчёркивание ИЗНАЧАЛЬНОЙ установки на развитие технической мощи и функционализма.

В некотором смысле стиль Хадид подобен двуликому Янусу: с одной стороны, в идее такого функционализма присутствует демократическое по сути требования равного права ДЛЯ ВСЕХ на получение МАКСИМУМА функциональных возможностей; с другой стороны, функционализм, предъявляя себя в качестве оптимальной и по сути единственной формы организации человеческого существования, из возможности превращается в требование: субъект ДОЛЖЕН БЫТЬ ориентированным на стандарты функционализма; функционалистский рационализм в архитектуре Хадид обладает такими же диктаторскими полномочиями, какими в эпоху викторианской рациональности обладали соответствующие нормы психического здоровья. В контексте повседневного существования функционализм неизбежно конкретизируется в установках прагматизма; соответственно, быть функционалистски организованным для субъекта означает следовать прагматической линии в своих отношениях с реальностью; чёткость поставленных задач, безупречное ВЫЧИСЛЕНИЕ границ возможного и объёма необходимого, последовательность защиты собственных интересов, - в этом и проявляется эстетика прагматизма. Быть безупречно функциональным – вот правильная линия субъектного поведения, на которой исчисляемое и эстетическое по сути совпадают.

Будущее – это торжествующая тотальность функции; аксиоматический принцип, заложенный в Послание о Будущем, написанным рукою современного западного архитектора. И если любая речь о будущем всегда несёт в себе элементы пророчества, а любое пророчество имеет в себе элементы религиозности, то функционализм и есть новая религиозная заповедь культуры Запада. Функция – Бог, а архитектура – пророк Его.

Значительное количество проектов Хадид связано с Ближним Востоком; наверное, причина этого – и в восточном происхождении самого архитектора, и, что более важно, в востребованности. Ближнему Востоку нравится то, что Хадид делает.
Для социальной элиты этого региона архитектура Хадид является безусловно ЗАПАДНОЙ архитектурой; это и есть образ западной культуры, данный в символической форме. Западная культура воспринимается Ближним Востоком (и шире – странами третьего мира) через ризму «хадидовской» архитектурной стилистики.

В таком восприятии есть свои нюансы, вступающие в противоречие с тем, как сам Запад воспринимает свою миссию в третьем мире. Для идеологов западной культурной экспансии сама цель этой экспансии виделась «комплексно»: Западу важнее было не столько передать третьему миру новые технологии, сколько научить этот «третий мир» западному образу жизни. Самюэль Хаттингтон назвал такую стратегию «вестернизацией». Модернизация + вестернизация – суть глобальной программы Запада в третьем мире. И логику Запада понять можно: исходя из идеологем середины прошлого века, первое мыслится как следствие второго. И никак иначе. Отсюда – порой навязчивая забота западных стран о развитии демократических институтов в третьем мире, борьба за права культурных меньшинств и ряд других гуманитарных забот. Задача западной экспансии принести в третий мир западную культурную традицию и сделать её в этом мире жизнеспособной.
Но архитектурный стиль Хадид принципиально антитрадиционен; послание этого стиля фактически ограничивается темой модернизации, темой новых технологий. И никакого традиционалистского содержания. И это третий мир вполне устраивает. Третий мир видит в западной культуре исключительно технологического донора; более того, третий мир вполне уверен, что овладение новыми технологиями вполне возможно без вестернизации социальной жизни. И к ужасу консервативных западных идеологов и культурологов – того же Хаттингтона, в частности, - третий мир судя по всему прав. Связка «высокие технологии – духовная культура западного типа» на данный момент фиктивна.

Сведение западной культуры к технологиям усиливает идеологемы прямо противоположного характера, - идеологемы, актуальные не для Запада, а именно для третьего мира, в частности, для ислама; здесь возникает своеобразный парадокс ситуации: заимствуя объекты западной культуры (в данном случае – архитектурные) исламский Восток, тем самым, получает новую возможность для критики западной культуры и усиления, интенсификации антизападного идеологического пафоса. Исламская идеология уже традиционно сводит сущность современной западной культуры к чистой технологичности, противопоставляя этой культуре свою собственную, в которой – по мнению этой же идеологии – духовное измерение первично. Соответственно, и гуманитарные требования Запада интерпретируются как сугубо технологические: только здесь речь идёт уже о политических технологиях, - технологиях защиты исключительно материальных интересов западных стран.

Но даже если изъять идеологический пафос из интерпретаций Послания Хадид третьему миру, то объективно он в любом случае отрицает универсализм связи «тип техники = тип культуры» и, разрушая линейную модель истории, работает на полицивилизационное её понимание.

Но Хадид транслирует Образ Будущего западной культуры не только во вне этой культуры, но и во внутрь её. Великобритания, Франция, Италия, Австрия, Испания, Венгрия, Польша, Литва, Румыния, - во всех этих странах проекты Хадид либо уже осуществлены, либо осуществляются в настоящее время.

Реализовать глобальный проект в западном городском, предельно забюрократизированном пространстве означает – обладать весьма серьёзной поддержкой властных структур этого пространства. Иначе говоря, представления о Будущем – это не только её личные представления; не только представления талантливого интеллектуала-одиночки.
На мой взгляд, идеи Хадид созвучны одной из ведущих современных идеологических тенденций, резко усилившейся в США после окончания холодной войны. Эта тенденция имеет достаточно много локальных модификаций, но, пожалуй, наиболее ярко она проявилась в принципах чикагского экономического неолиберализма. Экономический неолиберализм интерпретирует идеи функционализма и прагматизма средствами экономического дискурса. Согласно такой интерпретации ЕДИНСТВЕННОЙ правильной логикой частного (индивидуального) и коллективного (социального) существования является логика ЭКОНОМИЧЕСКОЙ выгоды. Будучи последовательным, - а продукты американского мышления стремятся быть предельно последовательными – это их отличительный знак, - такой неолиберализм интерпретирует все остальные деятельностные стимулы либо как вторичные относительно экономических, либо – как заведомо неправильные, ложные. Двигаясь в фарватере идеи о наступлении эры массового потребления, неолиберализм объявляет потребление по сути единственной сущностной чертой человека как социального субъекта. Архитектурные объекты Хадид – своей мощью и функциональностью – вполне созвучны чаяниям неолиберализма и неопрагматизма: впереди – уникальный, беспрецедентный рост технических возможностей человечества и, как следствие, беспрецедентный рост возможностей потребления.
В рамках такой картины мира понятие «культуры» фактически теряет свой смысл; культура сводится к технологиям производства и потребления. Так же теряет свой смысл и понятие «субъект культуры» в его новоевропейской классической интерпретации; не индивидуальность, а стандарт потребления, не свободный акт целеполагания, а «объективно» предписанная потребность, одинаковая для всех, - вот что характеризует жизненную реальность такого субъекта. С этой идеей органично сочетается и игнорирование архитектором элементов европейского наследия. Здесь воспроизводится фигура понимания, уже эффективно апробированная западным мышлением в прошлом: французское Просвещение XVIII века интерпретировало средневековое наследие как форму культурной иллюзии, чьё единственное качественное значение – быть препятствием на пути прогресса человечества. Функционализм Хадид эту фигуру понимания воспроизводит намного последовательнее и нагляднее. Всё европейское культурное прошлое – иллюзорность, не имеющая никакого позитивного значения для будущего.
По сути та «идеология архитектуры», которая представлена в творчестве Захи Хадид, - это проявление нового витка борьбы между западными культурными центрами за перераспределение символического капитала (термин П.Бурдьё). Это – американская атака на Европу, совпавшая по времени, кстати, с относительным обострением противоречий между двумя западными центрами – США и ЕЭС – в целом. Если атака будет успешной, то итогом её должна стать – по мысли её идеологов – «американизация» европейской культуры.
И судя по тому, что Лондон, например, весьма плотно «заселён» архитектурными объектами Хадид, «партия американистов» в том же Лондоне весьма влиятельна. «Американизм» сегодня – это, в том числе, и чаяние весьма значительной части европейской социальной элиты; эта социально-культурная элита ПРИВЕТСТВУЕТ трансформацию европейской культуры в американскую.

Как должна – внешне – выглядеть эта постевропейская культура? В некотором смысле ответ даёт и архитектура Хадид, точнее, ответ даёт принцип взаимоотношения этой архитектуры с ландшафтом, в который она помещается. Характер таких взаимоотношений позволяет – косвенно – судить и о степени влияния американизма в разных частях Европы.
Так, например, в Барселоне, известной своими «древними» по современным меркам симпатиями к модернизму, объекты Хадид, тем не менее, вписаны в ландшафт, и могут восприниматься как продолжение и дополнение к этому ландшафту; т.е. здесь позиции американизма не выглядят доминирующими. В принципе тоже самое можно сказать применительно к Германии и к Австрии.

И совершенно иной, противоположный тип взаимоотношений между архитектурным объектом и ландшафтом можно увидеть в Англии, Польше и – возможно, наиболее ярко, - в Будапеште. Здесь, во всех этих случаях, перед нами – очевидный конфликт между объектом и ландшафтом. Объект, будучи красивым и новационным, тем не менее, не вписывается в традиционный городской ландшафт. Возникает вопрос: зачем этот объект здесь? Впрочем, не стоит торопиться с выводами. Если вы построили роскошный особняк в районе, застроенном сараями, чтобы вы ответили на сентенцию о том, что этот особняк не вписывается в ландшафт? Примерно следующее: не торопитесь, дайте время, и сараи будут снесены, а вокруг особняка выстроится принципиально новая архитектурная композиция. Этот пример вполне может быть перенесён и на ситуацию европейских городов. Кто сказал, что исторический Лондон должен стоять вечно? И архитектурные объекты Хадид – это не части СОВРЕМЕННОГО Лондона или Будапешта, хоть и фиксируются они в режиме «здесь и сейчас»; это – вестники Будущего, указывающего на то, что должно быть (или будет?) на том месте, которое мы наивно называли «настоящим Лондоном». «Настоящего Лондона» пока ещё нет.

Постмодернизм Хадид использует стратегию «просачивания»: внедряясь в традиционное пространство – он ориентируется на главную, стратегическую цель – последующую радикальную, не знающую компромиссов деконструкцию (преобразование) этого пространства.
Критикуя идеологический компонент эстетики Хадид, считаю необходимым отметить и следующее: её стиль – в своих зрелых формах – отнюдь не относится к сфере безобразного; её архитектура – это то, чем можно и, вполне вероятно, даже нужно восхищаться. Art’s Centre в Абу-Даби или Спиральная башня в Барселоне, например, - откровенно красивы.
Будущее, часто не приемлемое по ценностным соображениям, может иметь великолепное эстетическое измерение.