Богданова-юлькевич люция васильевна

Родилась 17 июня 1928 года

Старший преподаватель кафедры АХ

 

 

Я родилась в Сибири, в городе Томске. К сожалению, в 40-е годы пришлось покинуть родные края и переехать в Сталинград. Климат там сильно отличался от сибирского: зима была влажной и слякотной. Такая резкая смена погодных условий повлияла на мое здоровье – в июне 1941 года у меня обнаружили плеврит. Мама тут же купила путевку в санаторий в г. Макапсе (недалеко от г. Туапсе), и мы отправились туда. В первые два дня, как мы приехали, на море был сильный шторм, а 22-го началась война.

По возращении в Сталинград, я продолжила учебу – сначала в своей школе, потом – где придется. Здания школы постоянно сменялись, их оборудовали под госпитали. Мы все свое свободное время проводили там: рассказывали раненым стихи, пели песни, помогали медицинскому персоналу – собирали бинты, мыли полы, то есть выполняли любую работу, лишь бы дали.

Эвакуация в Сталинграде была запрещена под лозунгом «Все до одного на защиту города имени товарища Сталина!», но по ужасным бомбежкам жители города понимали, что на Сталинград надвигается великая сила.

Ежедневно в 4 часа утра объявлялась воздушная тревога. В один из таких моментов наша тетя Зида родила дочь. Те, кто принимали роды, едва успели обрезать пуповину и быстро сунули ребенка матери, а сами спрятались в бомбоубежище. Так и пролежали они вдвоем на родильном столе до конца тревоги.

Дядя Коля, муж тети Зиды, работал в то время главой треста «Главмука» всей Сталинградской области, но, понимая, что нельзя там дальше оставаться с маленьким ребенком на руках, поехал в Москву просить перевода. Его с трудом назначили на должность главного инженера Печищенской мельницы под Казанью. Наша семья поехала с ними, только маму не отпустили. Она работала главным врачом глазного отделения городской больницы, и до отправки всего оборудования выезд ей был запрещен. А беда-то была в том, что оборудование отправлять было не на чем – поезда тогда уже не ходили.

После нашего отъезда – 13 августа – бомбежки города участились, и во время одной из них маму ранило в голову – слава богу, не тяжело. За все это время я поняла, что главная народная беда – революция, война!

23 августа города не стало. Люди ползли к Волге, но возможности переправы не было. Мама тоже поползла к Волге – по расплавленному асфальту, мимо разрушенных горящих домов. И повезло – ей разрешили забраться на баржу с заключенными.

Каждый день мы с дядей Колей ездили в Казань встречать пароходы, но из Сталинграда никто не приезжал. Я всегда забиралась на самую верхнюю точку Услонской горы и, подняв руки, со слезами в глазах, звала маму.

В Печищах первое время мы жили в клети деревенского дома – в семи квадратных метрах нас было семеро, но было не тесно, всем всего хватало. Была бы только мама…

И вот однажды ночью в дверь постучали – на пороге стояла она! Как мы тогда ликовали! Мы, дети, радовались ее приезду, а взрослые обсуждали происходящие события. Напуганная мама звала в Сибирь, где нет бомбежки. Но суровая зима всех остановила, и нам пришлось остаться.

Из городских жителей мы быстро превратились в сельских. Тетя Зида была очень деловым и энергичным человеком: у нас появился огород, картофельное поле, посадили в Нижних Морквашах (за 6 км) капусту и каждый день ходили ее поливать. Появились коза, поросенок и куры. Мама начала работать в Казанской железнодорожной поликлинике глазным врачом и около года, пока не дали комнату, жила в глазном кабинете. Я пошла в школу за 4 км в Верхнем Услоне, где не было истории, географии, черчения и иностранного языка.

В течение двух лет летом я подрабатывала на мельнице лаборантом, но когда наш огород разросся, и на нашем огороде появилось много огурцов, приходилось с мешком ездить в город и продавать их – нужны были деньги. Продажа огурцов была моим самым нелюбимым делом.

И вот, наконец, Победа! Ее я отмечала на Верхнеуслонской горе: забралась с велосипедом на самую высокую точку и неслась с горы, словно ветер! А рядом бежал мальчик – боялся, что упаду…