Часть сороковая (Горе Айодхьи)

Cумантра, как Матали — Раджи Богов колесничий, —

До тонкостей ведал придворный обряд и обычай.

Ладони сложив, пожелал он царевичу блага

И молвил: «О Рама, твоя беспредельна отвага.

Взойди на мою колесницу! Домчу тебя разом.

Поверь, доброславный, моргнуть не успеешь ты глазом.

Четырнадцать лет обретаться вдали от столицы

Ты должен теперь, изволеньем Кайкейи-царицы!»

Меж тем на повозку златую по собственной воле

Прекрасная Сита взошла, покорившись недоле.

И солнечный блеск излучали ее украшенья —

Невестке от свекра властительного подношенья.

Оружье для Рамы и Лакншаны Великодарный

Велел поместить в колеснице своей златозарной.

Бесценные луки, мечи, и щиты, и кольчуги

На дно колесницы сложили заботливо слуги.

Обоих царевичей, Ситу прекрасную — третью,

Помчала коней четверня, понуждаемых плетью.

На долтие годы великого Раму, как птица,

Как яростный вихрь, уносила в леса колесница

Отчаявшись, люди кричали: «Помедли, возница!»

 

Шумели, вопили, как будто не в здравом рассудке,

Как будто умом оскудели, бедняги, за сутки.

И рев разъяренных слонов, лошадиное ржанье

Внимали вконец обессиленные горожане.

За Рамой бежали они, как от зноя спасаясь,

Бегут без оглядки, в теченье речное бросаясь, —

Бежали, как будто влекло их в жару полноводье, —

Бежали, крича: «Придержи, колесничий, поводья!»

«Помедли! — взывали столичные жители слезно, —

На Раму позволь наглядеться, покамест не поздно!

О, если прощанье могло не убить Каушалью,

Ее материнское сердце оковано сталью!

Как солнце блистает над Меру-горой каждодневно,

Так, следуя солнца примеру, Видехи царевна

Навечно душой со своим повелителем слита.

Послушная дхарме, супругу сопутствует Сита.

О Лакшмана, благо пребудет с тобой, доброславным,

Идущим в изгнанье за братом своим богоравным!»

Бегущие вслед колеснице Икшваку потомка,

Сдержаться не в силах, кричали и плакали громко.

И выбежал царь из дворца: "Погляжу я на сына!"

А царские жены рыдали вокруг властелина, —

Слонихи, что с ревом стекаются к яме ужасной,

Где бьется, плененный ловцами, вожак трубногласный.

И царь побледнел, словно месяца лик светозарный

В ту пору, когда его демон глотает коварный.

Увидя, что раджа становится скорби добычей,

Вскричал опечаленный Рама: «Гони, колесничий!»

Как только быстрей завертелись резные ободья,

Взмолился народ: «Придержи, колесничий, поводья!»

И слезы лились из очей унывающих граждан:

Предбудущий раджа был ими возлюблен, возжаждан!

И эти потоки текли, как вода дождевая,

Взметенную скачкой дорожную пыль прибивая.

И слезы, — как влага из чашечки лотоса зыбкой,

Чей стебель внезапно задет проплывающей рыбкой, —

У женщин из глаз проливались, и сердце на части

Рвалось у царя Дашаратхи от горькой напасти.

За сыном возлюбленным двинулся город столичный,

И выглядел древом подрубленным царь горемычный.

И Раме вдогон зазвучали сильнее рыданья

Мужей, что увидели старого раджи страданья.

«О Рама!» — одни восклицали, объяты печалью,

Другие жалели царевича мать, Каушалью.

И горем убитых, бегущих по Царской дороге,

Родителей Рама узрел, обернувшись в тревоге.

Не скачущих он увидал в колесницах блестящих,

Но плачущих он увидал и безмерно скорбящих.

И, связанный дхармой, открыто в любимые лица

Не смея взглянуть, закричал он: «Быстрее, возница!»

Толкая вперед, как слона ездового — стрекало,

Ужасное зрелище в душу ему проникало,

Подобно тому, как стремится корова к теленку,

Рыдая, царица бежала за Рамой вдогонку.

«О Рама! О Сита!» Но жалобный стон Каушальи!

Копыта коней, по земле колотя, заглушали.

 

Часть пятдесят девятая (Рассказ Сумантры о проводах Рамы)

Вернувшись в Айодхью, Сумантра сказал:

«Повелитель, Держава твоя — неизбывного горя обитель!

Поникли деревья прекрасные, полные неги, —

Сказал он,— увяла листва, и цветы, и побеги.

О раджа, везде пересохли пруды и озера,

И в дебрях не видно животных, приятных для взора.

Не бродят стадами слоны трубногласные в чаще,

Немой и пустынной, как будто о Раме скорбящей.

 

Сомкнулись душистые лотосы, грязным налетом

Подернута влага речная и пахнет болотом.

Не видно ни рыбок, ни птиц, умиляющих душу,

Весельем своим оживляющих воды и сушу.

Густые деревья, что были цветеньем богаты,

Теперь оскудели, утратив свои ароматы.

Где ветви клонились, плодами душистыми славясь,

Там вянущий цвет не сменяет упругая завязь!

О бык среди Ману потомков, при въезде в столицу,

Встречая пустую, без Рамы, твою колесницу,

Никто не приветствовал нынче Сумантру-возницу!

На Царском пути я услышал толпы многолюдной

Рыданья о Раме, свершающем путь многотрудный.

И жены у башенных окон, сдержаться не в силе,

Стонали и слезы из глаз неподкрашенных лили.

И, Рамы не видя, прекрасные эти, в печали,

Сквозь горькие слезы, друг дружку едва различали,

В стеченье народа, где плакали все без изъятья,

Друзей от врагов распознать не хватало понятья.

Почуя людскую разладицу и неустройство,

Слоны ездовые и кони пришли в беспокойство.

О раджа великоблестящий, подобна отныне

Столица твоя Каушалье, скорбящей о сыне».

И слово супруге сказал наделенный всевластьем

Правитель Айодхьи, своим сокрушенный злосчастьем:

«Без Рамы — тонуть в океане кручины остался!

С невесткой — что с берегом бурной пучины расстался

Мои воздыхапья, — сказал он, — как волн колыханье.

Воздетые руки, — сказал он, — как рыб трепыханье.

Горючие слезы, — сказал он, — морские теченья.

И пряди седые, — сказал, — водяные растенья.

Горбуньи коварная речь — крокодилов обилье.

Кайкейи — врата в преисподнюю, морда кобылья!»

 

Часть шестьдесят девятая (Сон Бхараты)

Ночною порой, с появленьем посланников знатных,

Привиделось Бхарате много вещей неприятных.

С трудом на заре пробудился царевич достойный,

Тоску и тревогу вселил в пего сон беспокойный.

Тут сверстники Бхараты, видя царевича в горе,

Ему рассказали немало забавных историй.

Умели они толковать о смешных небылицах,

Плясать, побасёнки и притчи разыгрывать в лицах.

Но Бхарата, горестно глядя на эти потуги,

Промолвил: «Недоброе знаменье было мне, други!

Нечесаный, бледный, мне снился отец ненаглядный.

Свалился он в пруд, от навоза коровьего смрадный.

Он плавал со смехом и, каши отведав кунжутной, —

Я видел, — из пригоршней масло он пил поминутно.

Все тело царя Дашаратхи лоснилось от масла.

Упала на землю луна и мгновенно погасла.

Иссякшие воды морские и землю во мраке

Узрел я, и сразу объял меня ужас двоякий.

Еще мне привиделись нынче другие напасти:

Что бивень слона ездового распался на части,

Что жарко блиставшее пламя внезапно потухло,

Что разом листва на деревьях свернулась, пожухла.

Мне снилось: окутаны дымом, обрушились горы,

А твердь под ногами разверзлась — и нет им опоры!

И в черном убранстве — отца на железном сиденье,

Влекомого женщиной черной, мне было виденье.

Царя украшали багряных цветов плетеницы.

Ослов увидал я в оглоблях его колесницы,

Что к югу стремилась, а мерзкая ракшаси в красном

Глумилась над ним, сотрясаема смехом ужасным.

Чью гибель, друзья, знаменует виденье ночное?

В нем было для нашего рода предвестье дурное!

Кто едет во сне в колеснице, влекомой ослами,

Тому угрожает костра погребального пламя!

И горло мое пересохло, и дружеской шутке

Внимать я не в силах, как будто не в здравом рассудке,

Дрожу от боязни, хоть страх недостоин мужчины.

Слабеет мой голос, поблекла краса от кручины.

Я словно в разладе с собою самим без причины».

 

За Бхаратой, гостившим у своего дяди, царя народа кекайя, Ашвапати, были отряжены гонцы из Айодхьи. На расспросы встревоженного царевича они не отвечали ни слова. Вернувшись в столицу Кошалы, Бхарата поспешил во дворец. Там узнал он от Кайкейп о ее корыстных происках, из-за коюрых скончался царь Дашаратха, чье сердце не могло вынести разлуки с любимым сыном. Бхарата не чувствует себя вправе занять отцовский престол. Моля царицу Каушалыо о прощенье, он клянется разыскать Раму и привезти в Айодхью, дабы вернуть старшему брату, законному наследнику, царство, завещанное отцом.

Совершив погребальный обряд и собрав неисчислимое войско, благородный Бхарата отправляется на поиски Рамы.