Когда стали самолеты делать, паек значительно увеличили, да и человек меньше утомлялся, когда он заклепки вставлял. А каменоломня - камень, щебень, песок, солнце и капо с палкой.

Однако некоторые находили себе и в лагере "теплое" местечко. Была во Флоссенбюрге конюшня для господ офицеров, чтобы могли заниматься кавалерийской ездой. И я тоже наслаждался лошадками. А управлял конюшней советский подполковник- кавалерист, попавший в концлагерь. Он был на "привилегированном положении": воровал картошку и овес у бедных лошадей, сам ел и приносил в барак, людям помогал. Но после освобождения, бедняге вкатили 10 лет, как пособнику. Потому, что в глазах голодного сытый всегда виноват. Кто-то сказал, что, когда другие подыхали с голоду, он имел свободный выход в рабочую зону, спал со своими лошадками на конюшне, кушал и пил. А "прислужник немцев" в концлагерь не за красивые глаза попал, а переведен был за побеги.

Помню еще один случай, сбежали как-то два немца из лагеря. Их поймали. Три вечера перед проверкой они ходили перед строем и кричали: " Ура, их бин видер до - Ура, я снова здесь". На третий вечер их повесили.

Бокс запомнился. Каждый блоковой кормил одного-двух боксеров. На работу они не ходили - тренировались, правда, немецкий офицер не знал об этом. Почти каждое воскресенье устраивали соревнования этих боксеров. Приходила охрана, офицеры. Болели за того или иного.

Как-то раз, в июле или августе 1942-го или 43-го года была доставлена в лагерь и казнена группа польских офицеров, работавших на каком-то оборонном заводе. Привезли и - шагом марш в крематорий. Газовых камер не было, но был хороший подвал в крематории, где на специальных станках стояли пулеметы.

А.Ш. А кому поручали расстреливать?

А.П. Обыкновенного солдата-эсэсовца могли взять и поставить за пулемет.

Так вот, десятки раз видел, как люди шли на смерть. А тут поляки мужественно к месту казни, в крематорий, шли строевым шагом.

Черт его знает, то ли в концлагеря попадали, как правило, крепкие люди из лагерей военнопленных за неподчинение, саботажники, то ли то, что наступает в определенный момент до некоторой степени психология. Вы знаете, когда следователь допрашивает и применяет к вам форсированные методы допроса, у человека появляется жуткое ослабление, которое помогает ему держаться. И одновременно желание навредить хоть чем-то. Он не герой, но это последнее, чем он может напакостить своему врагу. Это не случайно я вам говорю.

Поляки так шли, что один из эсэсовских офицеров, видевший эту картину, сказал, обращаясь к одному из польских офицеров: "Я вам завидую, и желал бы умереть так же достойно, как и вы". Понимаете, что происходит? Это уважение к противнику. И поляк ответил ему по-немецки: "Это единственное, что нам осталось в жизни".

Я видел людей, которые с радостью шли в крематорий, вот почему я ненавижу служителей культа. Это были немецкие баптисты, которые отказались служить в армии, и их за это в концлагерь, и - крематорий, чтоб другим неповадно было. Они шли достойно, шли, вот искренне верующие люди - с восторгом, Это не было наигранно, это было видно, они шли на встречу со своим богом.

А еще запомнилась песня. Если вы часто бываете в лагере, рано или поздно услышите какую-нибудь лагерную песню. Евреев во Флоссенбюрге почти не было, но периодически появлялись отдельные группы. Их либо в каменоломню, немногих отправляли на завод, либо расстреливали. Русские заключенные знали эту песню от евреев. Если бы ее у вас в Яд ва-Шем исполняли... Но, по-моему, ваших товарищей ничего не интересует. Так вот эта песня. (Поет на немецком, а потом делает построчный перевод на русский):

"Я ничего не имею на этом свете.

Я иду от страны к стране

И остаюсь там, где меня пригревают.

Я не могу быть счастлив.

Тепло солнца меня не касается.

Почему, почему я такой несчастный.

Я не имею родины.

Я ничего не имею на этом свете.

Я иду от страны к стране

И если мне покажется,