Ряд ролей Высоцкого – поэт Гудзенко, Гитлер

 

Там царская ложа посредине. Я говорю:

– Вот тут хорошо.

– Вас не спрашивают!

И вот потом я вышел его встречать, подъехала машина, вышел Микоян, я пошел за ним. Он поздоровался. Потом его повели в какую‑то отдельную комнату – они уже высмотрели, открыли, уже и чай накрыли. Я иду за ним, как они сказали, они – раз – дверь захлопывают. Меня не пускают. Я иду по фойе – ухожу, они меня хватают:

– Да идите же вы туда! Позвали вас.

Я – к ложе.

– Стойте тут!

Потом:

– Идите в ложу, садитесь за ним, как спросит – отвечайте.

А спросил он меня только, когда пантомима была:

– Это кто?

Я говорю:

– Черные силы.

– А вот эти руки, огонь?

– Это революционный огонь.

– Понятно.

Потом в антракте пошли чай пить. Меня опять у дверей остановили. Он позвал. А я тогда курил. Я говорю:

– Вы не разрешите закурить?

– А зачем вам курить? Лучше пейте чай. Хотите рюмку коньяку?

– Выпью, да.

– Что с вами, что вы такой мрачный?

И вот я ему рассказал про «Павших…» И он сказал:

– А что им там не понравилось?

Я говорю:

– Ну, видимо, фамилии их смущали.

– А почему, если еврей, что тут такого?

– Ну, это я не могу вам сказать. Им не понравилось. Они, видимо, решили по фамилиям, что это все евреи. И вот тут у них что‑то в голове происходит, что – я понять не могу.

– Ну как не можете? Что они вам предложили?

– Ничего, они просто закрыли. Потом предложили заменить поэтов, но перепутали, кто еврей, а кто нет.

Микоян подумал и через паузу сказал:

– А вы их спросите – разве решения двадцатого съезда отменены?

– Я, конечно, могу их спросить, если они меня спросят. Но лучше бы вы их спросили?

И вот тут он единственный раз за всю встречу посмотрел на меня внимательно, на твоего отца, Петр.

P.S. А Микоян тогда был Президентом СССР.

 

* * *

 

Я в полном отчаянии сидел дома, когда закрыли «Павших и живых» с диким скандалом. Нависла угроза, что выгонят они меня. И телефон умер, как у Юзовского. И вдруг звонок, и больной слабый голос, а он был в театре раза два – Паустовский – выражал всякие благожелательные мнения по поводу увиденного. Слабый голос, а мне говорили, что он болен тяжело, это было незадолго перед его смертью.

– Юрий Петрович, я слышал, что у вас неприятности большие. Вы знаете что, мне тут сказали, что, оказывается, среди моих почитателей есть Косыгин. И вы знаете, я ему позвонил и меня соединили с ним, и я ему сказал свое мнение о вашем театре и о вас, что нельзя это делать, нельзя закрывать театр и нельзя лишать вас работы, что вы этим очень себе вредите, престижу своему. Я не знаю, что из этого выйдет, но он сказал, что будет разбираться и что он подумает о том, что я сказал, и постарается помочь. Но я дальше ничего не знаю, помогут они вам или нет. Кто их разберет.

Вот такой был разговор. А дальше, действительно, я не знаю, от кого это шло, но это как‑то повернулось все. Пришел зам. завотделом культуры ЦК Куницын, который впоследствии чрезвычайно увлекся левизной, пострадал, бедный, и скорыми шагами стал уходить в диссидентство. Это был забавный господин такой, номенклатурщик партийный, который вдруг стал прозревать и очень удивляться всему, что он стал получать от книг, от бесед с людьми совершенно иного мира, чем партократия, и прозрение этого господина было, с одной стороны, наивным, а с другой – трогательным. Этот большой человек, бывший моряк, стал с удовольствием и с наслаждением открывать совершенно неведомый мир для себя. Наверно, у него было такое состояние, как когда я начал заниматься подводной охотой и впервые опустился под воду.

И он положительно участвовал в судьбе «Павших…». Пришел, смотрел и начал говорить, что «не так все плохо, Юрий Петрович, мы с вами побеседуем, подправим, направим, и все пойдет». И все пошло. Ну, с некоторым ущербом, но не безнадежно.

Кое‑что, конечно, вырезали. По ходу действия возникали идиотские сновидения. Но так как я не любил киноэффектов, то я это делал через театральные средства. Например, там по этим трем дорогам шла первомайская демонстрация совершенно идиотская: на плечах у здоровенного мужика сидел маленький Джабраилов, изображал приветствие мавзолею: «Ура!!!»

От этого они просто белели и с опрокинутыми лицами говорили: «Вы что, с ума сошли, что вы делаете!» – и удивленно на меня смотрели, не могли понять: что такое?! Это, конечно, пришлось убрать.

Потом убрали «Зеленую лампу» и «Дело Казакевича». Он получал ордена, а СМЕРШ шел за ним, чтоб его арестовать. Они приезжают арестовывать, а он в это время в разведке.

Сперва они не разобрались. Думали, что я имею какие‑то указания, что позволяю себе такие вещи. И поэтому растерялись: «или он что‑то знает, чего мы не знаем, или же он просто идиот. Ему же хуже будет».

P.S. Все, что происходило с «Павшими и живыми», должны были бы описать Орвелл или Кафка. Передаю дальше, уважаемый читатель, разговор с одним из моих бесчисленных начальников. Очень неглупый господин был. Хорошо играл в шахматы!

 

* * *

 

Вызывает меня начальник Управления культуры РСФСР Б. Родионов и просит спокойно, без командного тона:

Он: – Юрий Петрович, вы бы не могли заехать для серьезного разговора?

Я: – Когда?

Он: – Да побыстрей, как вы можете.

Я: – Случилось что‑нибудь?

Он: – Нет‑нет, ничего. Это знаете, так, хотелось бы уточнить.

Я: – Хорошо, я приеду, будем уточнять.

Я приехал. Он ходит – он седой был, большой. Чай секретарша внесла, бублики. И он говорит:

– Отключи‑ка ты все телефоны и никого не пускай.

Я думаю, к чему это он? Ну, сели, начали чаек пить. И он ходит – здоровый, грузный шахматист. И говорит:

– Ты можешь откровенно разговаривать?

– Да стараюсь понемногу.

– Ну давай с тобой поговорим откровенно. Я сказал, чтоб нас два часа никто не трогал. Но только ты говори откровенно. Или ты боишься?

– А вы?

– Я отключил все. И два часа не боюсь.

Значит, условились, как в партии: два часа ничего не бояться. Мрачно раздумывая, он говорит:

– Ну ты скажи мне, только ты не стесняйся.

– Да я не стесняюсь.

– Гм, я тоже. Скажи, ну вот за все руководство мое над тобой, ну неужели я тебе ничем не помог?! Ну мы же от хорошего тебе предлагали убрать, вставить. Ты не стесняйся.

Я говорю:

– Нет.

Он был озадачен. Глубоко озадачен.

– Ты что, серьезно?

– Как мы договорились – совершенно серьезно.

– Почему, – довольно растерянно, – почему, я же от хорошего тебе помогал.

Я говорю:

– Борис Евгеньевич, дорогой, я плохо играю в шахматы, вы – хорошо. Алехин еще лучше, как вы считаете?

– Алехин лучше.

– Ну вот даже если бы Алехин мне советовал, как вести партию, Алехин ведь выиграл бы, а не я. А тут, извините, ну как вы считаете, кто лучше в искусстве разбирается: вы или я?

– Да я не разбираюсь. Я так, с моей точки зрения, предлагаю посоветовать или как мне подскажут умные люди.

– Значит, как‑то странно: вы считаете, что вы лучше сообразите итог моей работы с театром, выпуск спектакля?

Он походил, подумал, вызвал секретаршу, сказал:

– Включай телефоны. – А мне сказал:

– Идите, – без злобы. Так что вроде бы я его убедил, что они мне ничем не помогают.

 

* * *

 

И спектакль ведь очень долго шел и имел всегда успех. Потом пожарники хотели затоптать Вечный огонь, который был впервые зажжен мной в «Павших…» – еще не горел огонь у Кремлевской стены. Я сказал:

– Попробуйте, затопчите…

– Нет, вы сами погасите.

– Я не погашу. Погасите вы при свидетелях, что вы вот затоптали павшим огонь.

Потом генерал пожарной службы посмотрел спектакль и увидел, что весь зал встал минутой молчания, когда зажгли огонь на сцене павшим. И генерал сказал:

– Пусть идет, я беру огонь на себя.

И еще спросил:

– Есть у тебя коньяк? Пойдем помянем.

 

«Жизнь Галилея» Б. Брехта, 1966

 

Мне захотелось через пару лет вернуться к Брехту, чтоб просто проверить мастерство театра – как он сейчас звучит. И еще мне казалось, что ситуация в мире была острая – начались атомные испытания страшные, взрывы, первый конфликт Сахарова с Хрущевым, когда взорвали огромной силы водородную бомбу… И Сахаров умолял не делать этого. И я начал ставить «Галилея». Но это было не столько вызвано какими‑то событиями… А это было опять интуицией. Моя интуиция мне подсказывала, что это надо делать, потому что мир все больше и больше скатывается к этому ужасу, и нужна какая‑то – как присяга врачей – так присяга ученых. Так что это пьеса о присяге ученого.

 

«Жизнь Галилея», 1966. Галилей – В. Высоцкий

 

Эта трагедия развивалась во всем мире, и это подтверждалось конфликтом, который был у Сахарова с правительством.

У него был комплекс вины перед людьми. Потому что он дал им в руки страшное оружие, и так было с рядом крупных ученых: с Эйнштейном, с Бором – со всеми, кто был причастен к созданию этого страшного оружия.

Но и тут не обошлось без скандала. Сперва были только долдоны‑монахи, потом пришлось их уравновешивать детьми, потом переделывать тексты. Пришел помощник Демичева, теперь академик, – у него была такая особенность, он все время краснел – так посмотрел и говорит:

– Не кажется ли вам, что «солнце всходит и заходит – ничего не происходит», не надо, чтоб «долдоны», как вы их называете, – монахи пели?

Получалось, что я их причислил к долдонам. Я говорю:

– Ну, можно и подумать.

И он пришел еще раз. А я переделал текст так: «Солнце всходит и заходит – очень много происходит». И вот тут он опять покраснел.

– Вы что, Юрий Петрович, нас совсем идиотами считаете или частично?

Я говорю:

– Ну, оставим эти рассуждения. Вы же меня тоже как‑то считаете. Вы сказали – не нравится, мне хотелось найти взаимопонимание. Ну раз не нравится «ничего не происходит», я изменил.

 

* * *

 

Был в «Галилее» и такой случай. Я просил актера Высоцкого начинать спектакль, стоя на голове, и разговаривать. И когда пришло цензурное начальство, они сказали:

Они: – Это что за безобразие, немедленно это убрать! Великий Галилей, такой ученый, стоит на голове.

Я: – Почему? Только что был в Москве Неру, его так принимали. А вы знаете, что он каждое утро стоит полчаса на голове. Это знаменитое упражнение йогов, это очищает и просветляет мозги и изгоняет глупость из головы.

Они: – Ну ладно. Мы это проверим. Если так, то оставим.

Р.S. Не страна, а сплошная фантастика.

Люди нашей страны очень даже странны.

 

* * *

 

Один раз был и такой эпизод – они играли «Галилея», а меня в это время молотили. Молотили меня часов шесть – насмерть:

Они: – Вон!! Не место ему тут жить! Пусть катится, не отравляет атмосферу! – на полную железку, как в «старые добрые времена».

Я: – Разрешите быть свободным?

Они: – Идите!

Я пошел, а там панели кругом и в них дверь – и после шести часов я как‑то не мог найти дверь и начал щупать, где дверь, – и они захохотали. А я дверь нащупал, повернулся и сказал:

– Что вы лыбитесь?! Я найду выход, а вы – нет! – И я так дернул дверь, что дверь заклинило. И они действительно ломились и не могли открыть дверь.

Но это я был уже, конечно, в невменяемом состоянии. И я приехал уже к концу спектакля, и мне сказали:

– А ваши так играли, как никогда в жизни не играли, – то есть все приобрело чрезвычайную конкретность – выдержит он там, или нет. «Ему покажут орудия пытки – он сдастся, не сдастся», – и так далее. И актеры это почувствовали и играли сердечно чрезвычайно. Играли так по существу, что зал понял, что что‑то происходит другое – и затих и смотрел, затихший.

 

«Послушайте!» В. Маяковского, 1967

 

Ух, скандал был! Вот обсуждения‑то были! И Сельвинский, и Кирсанов, и Брик – там много было народу. На Маяковском была битва насмерть. Потрясающее обсуждение, где Чухрай орал, что «у вас патриотизм штатных проституток, которые ложатся под клиента», – вот на эту комиссию. Что‑то он зашелся – и тут такое пошло! Они говорили, что это не патриотический спектакль – ну, та же песня все время.

Там была поэзия, стихи, факты и легенды о Маяковском. Он очень любил публичные выступления и часто очень остроумно полемизировал. Есть крылатые его фразы, которые носятся до сих пор.

Я использовал такой театральный прием, прием для поэтического спектакля, когда Маяковского играло пять артистов. И некоторые артисты приходили ко мне и говорили:

– А зачем нам впятером играть? Я и один смогу сыграть…

Но там была главная мысль: как умирает по частям душа человека:

 

И мне агитпроп

в зубах навяз,

И мне приятней строчить

романсы на вас,

Доходней оно и прелестней.

Но я себя смирял, становясь

На горло собственной песне.

 

Вот и донаступался, что застрелился. И там есть диалоги: «Разговор с фининспектором» или идет Маяковский и какой‑то встречается писатель и говорит: «Маяковский, смотри, я купил „вечное перо“. Он говорит: „Дурак, вечное перо было у Шекспира, как ты мог его купить?“» – ну, когда появились ручки эти автоматические… Ручка появилась в Советском Союзе – это была диковина, очень трудно было ее купить. Ее назвали «вечное перо».

 

«Послушайте» 1967