Литературно-критическая деятельность Н.В. Гоголя.

Обстоятельная критическая статья Гоголя «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году» открывала первый номер пушкинского «Современника» за 1836 г. Основное внимание в ней Гоголь уделил характеристике недостатков современной ему критики и журналистики, которые он видел в пренебрежении к собственному мнению, неуважении самих себя, непоследовательности; литературном безверии и невежестве; отсутствии исторического подхода и самое главное – в полном отсутствии у критиков вкуса и любви к искусству. Таков, например, О.И. Сенковский, который ограничивается мелочами, разбирает литературный сор, переделывает, перекраивает – много трудится над чужими произведениями, особенно молодых авторов, но всё это впустую. Истинная критика, по мнению Гоголя, иная: «Критика, основанная на глубоком вкусе и уме, критика высокого таланта имеет равное достоинство со всяким оригинальным творением; в ней виден разбираемый писатель, в ней виден ещё более сам разбирающий». Таким был сам Гоголь, критические выступления которого отличались эмоциональностью, яркой образностью и лиризмом.

Гоголь выступил и с развёрнутой критикой «торгового направления» в литературе, имея в виду не только «журнальный триумвират» Греча, Булгарина и Сенковского, но и программную статью «Московского наблюдателя» - «Словесность и торговля», автором которого был С.П. Шевырёв. Гоголь считал, что литература неизбежно должна «обратиться в торговлю», потому что увеличилось число читателей и потребность в чтении, но он был против беспринципности литературных промышленников, продававших «худой товар» и наживавшихся на этом, имея в виду прежде всего «торговый натиск» журнала «Библиотека для чтения» О.И. Сенковского.

Для представления о реалистической основе литературной позиции Гоголя значимы его суждения о типическом, о значении смеха и юмора в литературе. Так, в «Петербургских записках» он писал об изображении характеров в литературе.: «Право, пора уже знать, что одно только верное изображение характеров, не в общих вытвержденных чертах, но в их национально вылившейся форме, поражающей нас живостью, так что мы говорим: «Да, это, кажется, знакомый человек», - только такое изображение приносит существенную пользу».

В статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» (1833) Николай Васильевич задался вопросом о национальной специфике отечественной литературы. Говоря о специфике русской литературы, он рассматривает творчество и личность А.С. Пушкина, считая его выразителем подлинных настроений народа.

Свое понимание «народности» как выражения настроений и интересов народа писатель изложил в статье «О малороссийских песнях» (1834). Он считал, что по текстам и мелодике песен можно «догадаться» о страданиях народа, о его потребностях и желаниях. То есть, по Гоголю, песни есть выражение души народа.

Смех Гоголя в глазах публики как бы приковал его цепями к этой «теневой» стороне поэзии, стороне отрицания, стороне разоблачения. Но и само слово «разоблачение» Гоголь, кстати говоря, понимал совсем не так, как мы. Оно у него имеет изначальный смыслов статье «О малороссийских песнях» он пишет, что песни эти разоблачают душу народа. Искусство — разоблачение души или «чистая» ее «исповедь», а искусство слова — музыка души, обнимающая в своем излиянии всего человека. Ставя в своих ранних статьях музыку выше слова, Гоголь в конце жизни пришел к мысли, что музыкальное слово, поэтическое слово, образ способны сказать о человеке больше, чем гармонические звуки музыки. Слово, по мнению Гоголя, идеально по своим возможностям, слово «есть подарок бога человеку».

В статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» Гоголь определяет три истока русской литературы: народные песни, народные пословицы и духовное слово церковных пастырей. К этому он прибавляет свет европейского просвещения, который хлынул в Россию с реформами Петра и пал на самобытную русскую почву. Свет этот лишь разбудил те силы, которые дремали в ней, придал старине обработку новизны — он был толчком, а не творцом.

В статье «О малороссийских песнях» и в письмах, которые он пишет М. Максимовичу в Киев в 1834 году, Гоголь открывает один из секретов своего языкового могущества — это песни народные. В них все — и смерть, и жизнь, и мука, и восторг, и угасание, печаль по поводу угасания и не знающая еще страха молодая сила. «Жизнь моя, песни, что бы я делал без них!» — пишет Гоголь восторженно Максимовичу, и в строках этого письма мы слышим интонации «Тараса Бульбы», слышим напряжение и полет гоголевской речи. И она знает свою простоту и свою высоту. Все внятно ей — и речь Акакия Акакиевича и капитана Копейкина, и жеваные монологи вельмож, и голос русского ловеласа, русского Адама Смита, русского жулика и русского праведника. И отзывается в языке Гоголя вся Россия, «наша русская Россия», как говорил он, которая находится не в Петербурге, не в Москве, а «посреди Руси», взятая не с одного боку, а со всех сторон, проходящая «насквозь всю душу» и «ударяющая по всем струнам, какие ни есть в русском человеке».

О «национальности»: «…национальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами.»