Преклонялась перед творчеством Лермонтова, «Мцыри» я почему-то пропускала, иначе я не осмелилась бы «исправлять» Лермонтова.)

Когда до конца урока осталась одна минута, я срочно вставила рифму  в какой-то другой поэтический отрывок и это спасло меня от полного провала. В результате кривая моих способностей выглядела так: математика – на грани с гениальностью, механика – тоже, а литература – на позорном среднем уровне. Я была убита. Самое забавным было то, что я, ни на секунду не поверив в свою математическую (о механике и говорить нечего!) гениальность, так серьезно отнеслась к оценке своих литературных способностей. О писательской деятельности я тогда и не мечтала, моей мечтой была работа в библиотеке.

Моя мама была некоторое время школьным библиотекарем, и я видела, как интересно и изобретательно она работала. Она устраивала встречи юных читателей с Леонидом Соболевым, который рассказывал о своей работе над «Капитальным ремонтом», со Слонимским, который покорил меня рассказом об Александре Ульянове (мама позволяла мне приходить на эти встречи). Позже прочла «Черниговский полк ждет» Слонимского и думаю, что это – незаслуженно забытый замечательный писатель.

Мама разыскала даже героя «Молодой гвардии», о которой писал Фадеев –

Жору Арутюнянца, и я узнала совершенно другую историю «Молодой гвардии»

И ее провала. Никаких взрослых партийных руководителей у этой юношеской

Организации не было и предателей тоже. Просто списки молодогвардейцев хранились у одного из членов кружка, и его отчим-полицай легко этот список обнаружил. Оклеветанный, как предатель, член «Молодой гвардии», которому удалось спастись, поднял скандал. Может быть, эта история привела Фадеева к самоубийству?

Я пишу об этом, потому что именно встречи с писателями и героями их произведений пробудили во мне интерес к профессии писателя.

Возвращаюсь к своей биографии. Когда я была в третьем классе, у нас появилась драматургесса, которая вовлекала в свои постановки всю школу.

Не могу назвать ее драматургом – уж очень примитивны были ее феерии.

Помню, как в одной из ее фантасмагорий я изображала английского матроса.

Одновременно я была частью парохода. Взявшись за руки и раскачиваясь на ходу, мы декламировали: «Из Англии далекой приплыли мы сюда и, хоть полны

Товаров английские суда, но тяжко там рабочему, в лишеньях жизнь течет, вы

помогите сбросить нам капиталистов гнет!»

К кому мы обращались, не знаю – все мое внимание занимала булавка, закалывавшая мой бумажный матросский воротник – не откололась бы!

Моя старшая сестра и ее подруга – десятиклассницы – изображали слона Самбо. На них набросили серую попону, приделали спереди хобот и уши, а сзади хвост. При появлении Самбо одноклассники моей сестры восторженно завопили: «Задняя часть Самбо – браво!» «Передняя часть – бис!» В отличие от нас, мелюзги, старшеклассники относились к зрелищу критически.

Вскоре после этого режиссерша поставила «Двенадцать» Блока, выбрав оттуда отрывки по своему усмотрению. Я изображала барыню, которая «поскользнулась» и «растянулась». Чужая шуба укрывала меня с головы до пят, падать было не больно, и я с интересом следила за ходом действия. «Двенадцать» в обрывочном виде мне не понравились. Я не могла понять, как эти двенадцать парней, которые с аппетитом рассказывают друг другу: «А Катька с Ванькой в кабаке, у ей керенки есть в чулке», вдруг пойдут «державным шагом» куда-то вдаль. Я решила, что Блока читать не буду, я его не понимала.

Литература вторгалась в нашу школьную жизнь случайно. Однажды наш

Математик начал рассказывать нам миф, имевший какое-то отношение к его

предмету… Звонок прервал его на самом интересном месте.

На следующем занятии, когда математик закончил изложение матерьяла и

хотел перейти к опросу, я, воспользовавшись паузой, отчаянно возопила:

«Тарас Иванович, вы миф не досказали!» Математик с подозрением взглянул