Том остановился и пожал мне руку.

— Удачи, товарищ! — патетически воскликнул он. — И если нам суждена смерть, пусть будет она быстрой и легкой.

— Проваливай!

Я глубоко вздохнул, словно мне предстоял прыжок с десятиметрового трамплина, и вошел в аудиторию. О планах на октябрь я не думал. Все смешалось в голове. Я сам не знал, чего хочу завтра — или послезавтра — или в следующем году, я вообще не знал, чего я хочу в жизни. И чего хочет Элен. Об этом мы вообще не говорили. Говорить об этом — словно с фонариком блуждать по ночному лесу: коряги высвечиваются в темноте, словно змеи или когтистые лапы монстров. Отец не давал мне покоя: «Вам надо решиться на что-то, составить элементарный план действий». Чем больше он настаивал на своем, тем больше я сопротивлялся. «Вы все тянете, что ж, тем хуже для вас. Проблема никуда не денется, только станет хуже». Между прочим, когда приходит счет, который он не может оплатить, он всегда прячет его за часы. Но я не стал напоминать ему этого. В конечном счете, мы с Элен решили обсудить все после экзаменов, чтобы голова не болела о нескольких вещах сразу. Шесть месяцев назад мы так представляли наше будущее: в октябре Элен поступает в Королевский музыкальный колледж, а я — в Университет Ньюкасла. Две жизни, две судьбы. Теперь же наши судьбы обрушились, как два карточных домика, и карты так перемешались, что не разберешь, где чьи.

Наш преподаватель, Хиппи Харрингтон, сдержанно улыбнулся и подмигнул мне, когда я вошел в аудиторию. Я пошел по проходу между столов в поисках своего места — фамилия Маршалл, буква М. И вдруг я успокоился. Ведь с Элен все в порядке, и она снова счастлива, а ведь как ужасно все начиналось! Скоро и неизбежно родится ребенок, ее и мой, ребенок, в котором будем мы оба. Это вопрос решенный. И если она спокойна, то почему я должен нервничать? Я сел на свое место и аккуратно разложил ручки на столе. По сигналу перевернул листок. Мой взгляд упал на первый конкурсный вопрос. «Леди Гордячка» — замурлыкал я про себя. Я словно наяву видел, как Элен надувает губки и обиженно на меня смотрит. О, моя прекрасная леди Нелл. Скоро, скоро мы решим, что делать.

Июня

Здравствуй, Никто,

Сегодня со мной случилось две вещи.

Ты шевельнулся. Я почувствовала, как что-то вздрогнуло в глубине моего тела, и поняла, что это ты двигаешься. Может быть, ты просто потянулся, перевернулся на другой бочок, не знаю. Что бы там ни было, я почувствовала это. Будто маленькая птичка затрепетала внутри меня. У тебя есть ручки, ножки, пальчики, и все это может двигаться. Удивительный крохотный механизм.

Ты скоро уже ни для кого не будешь секретом. Талия моя уже исчезла, живот начинает выпирать, пока что совсем немного. Пока что я еще могу спрятать тебя, если надену широкую рубашку. Но скоро все женщины с колясками, что гуляют в парке, разгадают мой секрет, поймут, что я скоро стану одной из них, и станут заговорщицки мне улыбаться.

Странная сегодня погода, словно бы снова зима нагрянула. Я просто до костей промерзла.

Чувствую, как ты комочком свернулся внутри меня. Интересно, ты-то не мерзнешь там?

Ну-ка прислушайся.

Ты слышишь — идет дождь?

Наконец-то начинаются экзамены. Хорошо бы мама перестала дуться на Криса. Мы бы смогли готовиться вместе. Как бы я этого хотела. В перерывах мы бы слушали музыку, пили кофе, а то выходили бы на улицу проветриться или просто постоять под дождем. Но мама и слышать об этом не желает. Ему не позволено появляться в доме ни под каким видом. Она и слышать не желает — ни о нем, ни о тебе.

Иногда, когда я спускаюсь вниз поиграть на фортепиано, в комнату заходит отец, садится на диван и начинает допытываться у меня: «Мама хочет знать, какие у тебя планы на ближайшее будущее», и все в таком роде. Но сама она не заговаривает со мной об этом, и это огорчает меня больше всего.

Я отвечаю отцу: «Не спрашивай меня. Я не знаю, пока не знаю».

Иногда он подходит и молча сжимает мне руку. От этого хочется плакать. Не от боли, нет: хочется просто прильнуть к его плечу и поплакать, но я не решаюсь, мне кажется, что он сам боится, что я разревусь. Но я беру себя в руки и позволяю ему произнести заранее подготовленную, внушенную матерью речь — о том, как я выбрасываю свою жизнь на помойку.

— Что же мне, по-твоему, делать, папа? — спросила я у него вчера, хотя заранее знала, что он ответит.

— Заниматься музыкой.