То Есть, в своем страшном бою Калашников одержал победу, но закончился ли на этом его «страшный бой» за правду.

— Ему предстоит еще предстать перед царем.

— А как отреагировал царь, который, если помните, обещал наградить того, кто побьет своего противника?

— Царь разгневался.

— «Топнул о землю».

— «Нахмурил брови черные».

— Приказал схватить Калашникова.

— Почему разгневался царь?

— Но ведь правила боя были нарушены! Запрещенный удар нанесен! Царь не может публично не разгневаться на такое нарушение правил!

— Не в этом дело, мне кажется. Ну, может и в этом тоже. Но прежде всего, как у Лермонтова сказано, он разгневался из-за потери лучшего бойца.

— Конечно, ведь в тексте как сказано?

— «ты убил насмерть мово верного слугу, мово лучшего бойца Кирибеевича».

— То есть, для царя это была ощутимая потеря, он был разгневан не на шутку. Он дорожил Кирибеевичем, возможно, и любил его. Или просто ему был очень полезен этот удалой опричник, его верный слуга. Личные интересы царя были затронуты. Ведь, как мы знаем, царь Иоанн Грозный был человеком непредсказуемым. И поступить мог, как ему заблагорассудится, даже закон он попирал, когда это было ему нужно. И никто не мог бы его осудить – кто ж ему указ? Что произошло дальше?

— Он задает вопрос Калашникову, случайно он убил или не случайно?

— Зачем этот вопрос? Зависела ли от ответа на этот вопрос участь Степана Парамоновича?

 

— Наверное, да.

— Думаю, зависела.

— А может быть, и нет. Он бы все равно его казнил, раз опричника потерял. Ему это было крайне досадно. Поэтому без разницы, что бы Степан Парамонович ответил.

— Нет, мне все же кажется, что зависела его участь. Не случайно Лермонтов ввел этот диалог. Скорее всего, раз царь задает такой вопрос купцу, значит, от ответа зависит и то, что он потом сделает.

— Почему же Калашников честно говорит царю, что убил опричника «вольной волею», то есть, преднамеренно?

— Из чувства справедливости.

— Потому что он правдив. Не может лгать царю. Уважает царя.

— А может, из гордости?

— Нет, потому что он чувствует себя виноватым в убийстве человека. Несмотря на то, что восстановлена справедливость, все равно. Он же христианин. Для него убийство – серьезный грех.

— Я вот с этим согласна. Калашников чувствует свою вину, ведь он преступает заповедь «не убий».

— Почему тогда молодой купец не признается царю в истинной причине убийства Кирибеевича? Он ведь говорит: «А за что, про что – не скажу тебе, скажу только богу единому».

— Калашников мог бы оправдаться, рассказав царю о преступлении опричника. Но Калашников так не поступает, потому что считает, что это дела его семьи – это то, за что отвечает перед Богом только он. Царская, мирская власть тут не при чем.

— Еще есть версии?

— Он не мог озвучить свой позор. Он не хотел стать притчей во языцех, чтобы на его семью потом поколениями показывали пальцем. «Соседи пальцем показывали», — помните?

— Я думаю, что Калашников правду истины ставил выше, чем царскую справедливость. Знал, что справедливости у царя не найдет, не верил в нее. Поэтому зачем царю это знать? Не его это дело, ни к чему.

— Да это бы ничего не решило, смысла нет говорить. Все равно ведь убили бы.

— Ну если он стоит за правду, он не может лгать!

— Мне кажется, ребята, что Лермонтов, показывая психологическое состояние Степана Калашникова после убийства Кирибеевича, подсказывает читателю, что считает сам Степан, почему он оставляет при себе это признание. Смотрим в текст, после того, как говорит, что «скажу только богу единому», читай пожалуйста, _____.

— «Прикажи меня казнить – и на плаху несть

Мне головушку повинную;

Не оставь лишь малых детушек,

Не оставь молодую вдову

Да двух братьев моих своей милостью».

— Видите? Он признает свою вину. И хочет сам пострадать за нее. Ему не хочется произносить имя жены вслух, действительно, ни к чему никому знать об этом. Но себя-то за убийство он осуждает. Да, он был поставлен в эту ситуацию, что не постоять за правду нельзя, но и убивать грешно. Вот эта-то драматичность ситуации и решает его выбор. Он желает сам предстать не перед земным судом, который не может быть справедлив, а перед небесным. Ведь убил все-таки, хотя и за правду…