Но Адди только плечами пожал.

— А тогда играй тихонько,— настаивала Ютта.

— Конечно, играй тихонько, только для нас,— сказал я, но Адди покачал головой.

— Когда-то был у меня аккордеон, даже два,— сказала Ютта,— и я училась играть.

— А тогда ты сыграй,— сказал я, но она ткнула паль­цем в Адди.

— Пусть он играет, это его штука.

— Твоя мать,— сказал Адди, Повернувшись ко мне,— она будет недовольна.

— Зато другие будут довольны,— возразил я, и мы одновременно повернулись к выходу, откуда в беседку падала тень, там стоял Пост, торжествующе улыбаясь, словно накрыл нас с поличным. Он поглядел на ящик, на нас, снова на ящик, подошел, тяжело топая, снял футляр и освободил ремни,— но стоит ли медлить и отодвигать то, что придется установить так или иначе; Адди продел обе руки в ремни и призывно нам кивнул, а мы построи­лись за ним гуськом и — эй-эй! — двинулись из-под кры­той соломой беседки, каждый цепляясь за бедра стоящего впереди.

Ютта крепко держалась за Аддины бедра, я держался за узкие, костлявые бедра Ютты, чувствуя на своих бед­рах нажим теплых мясистых пальцев Йоста. Направляясь по садовой аллее к мастерской, мы шагали, раскачиваясь, приплясывая, и главное, наклонясь вперед, а ветер заду­вал, Адди играл, и гавайя распевала в Блеекенварфе свои лучшие мелодии.

Нам уже стучали в окна и кивали, и наш несколько кургузый музыкальный дракон проплыл, раскачиваясь, мимо мастерской и мимо всех четырехсот окошек горни­цы, мы двигались взад-вперед по черным садовым аллеям, призывая, подзадоривая остальных, и я еще помню, что

Хильке присоединилась к нам первая, а за Хильке — па­стор Треплин и Хольмсен, а там и птичий смотритель Колыпмидт, и Дитте — именно Дитте,— проходя мимо отца, ухватила его за рукав и положила его руки себе на бедра, и тут шествие наше обрело самостоятельную силу притяжения, необоримую движущую силу, влекущую и вбирающую все на своем пути, хмелящую, раскачиваю­щую силу, которой не мог противостоять ни один человек, попавший в сферу ее притяжения, так что наша вереница все росла и росла и уже нарастила не одну петлю. Теперь и художник включился в шествие, и инспектор плотин Бультйоганн, и Хильда Изенбюттель, не хватало только матушки, но я знал, что никакие силы не заставят ее к нам присоединиться, даже суровая тень ее внушительной фигуры в глубине мастерской вйражала надменную не­приязнь: Гудрун Йепсен, урожденная Шессель. А ведь могла бы взять пример с того же капитана Андерсена, который в свои девяносто два года по крайней мере сделал попытку проводить раскачивающегося дракона по чудес­ному песочку через Люн^бургскую степь: наш фотогенич-* ный старикан протиснулся между Юттой и Адди, похру­стывая суставами, наклонился вперед, и мне показалось* что я слышу шуршание, словно из лопнувших коробочек мака сеются в его штаны маковые зерна; старик и в самом деле проковылял с нами несколько метров, пока он, так сказать, не разбросал весь свой осенний мак и не отошел, задыхаясь, в сторону. Адди вел нас, а Ютта управляла им, крепко держа за бедра, и после того, как миновали сад и протиснулись через изгородь, затопали мы по дере­вянному мостику, а там лугом и вверх на дамбу и чуть ли не по дну Северного моря до самой Англии,— если бы у Адди не возникло другое решение: он круто повернул и, когда мы спустились с дамбы, наша длинная раска­чивающаяся вереница почти в точности повторяла дви­жения, которые выписывали мехи аккордеона, когда их сжимали и растягивали. Мы снова направились к Блее- кенварфу мимо шпалеры ольховых деревьев, которые от­ражались во рву и, видимо, были недовольны своим отра­жением, так как ветер тревожил и морщил воду и стволы их раскачивались, словно в подводной буре. Чтобы цепь не оборвалась по крайней мере в моем звене, я обеими руками обхватил Ютту, а Ютта обхватила Адди, да и многие следовали нашему примеру.

Как сейчас помню, у распашных ворот нас ожидал однорукий почтальон Окко Бродерсен. Он прислонил свой велосипед к наружному косяку. В руке у него была бу­мага, и он размахивал ею в знак того, что вправе нас остановить.

— Просим присоединиться! — крикнула ему Ютта, и я повторил за ней:

— Просим присоединиться!

Мы насели на него и втащили в цепь вместе с почтой. Мимо ржаво-красного хлева, мимо пруда, мимо сарая, а когда мы огибали мастерскую и я оглянулся, то увидел, что наша вереница рассыпается на части или вот-вот рас­сыплется, у всех были усталые и оживленные лица, во всяком случае, и оживленные, с чем должна была бы со­гласиться и матушка. Но и рассыпаясь, шествие все еще следовало за Адди, который изображал на аккордеоне «берлинский дух_г дух, дух» или, во всяком случае, давал его почувствовать, после чего кое-кто устремился в дом за столами и стульями, предусмотрительно поглядев на небо над морем. Сверкающие разрывы темных туч, а так­же голубые лужи и быстро плывущие пушистые облака придали нам смелости, и мы перенесли день рождения в сад.

А теперь не стану мешать тем, кто захочет себе пред­ставить, как перетаскивали мебель с места на место, как ее поднимали и ставили, как для пущей скорости ее кося­ком переправляли через окно, да и вообще всю веселую суматоху переезда на волю, под звуки «La Palome» и «Rol­ling home» в исполнении Адди,— мне же надо поискать мою усаженную кнопками палку, куда-то я ее сунул, когда у нас организовалось шествие. Но где ее искать? В гор­нице? В мастерской? Я обошел все аллеи. Обрыскал ку­старник. Поискал во дворе и в сарае. Палки не было ни на одном подоконнике. Не плавала она и в пруду. «Не ви­дели мою палку?» — обратился я к двум мужчинам, стояв­шим у пруда., Отец и Макс Людвиг Нансен промолчали. Они не ответили ни слова, не покачали даже головой, а только взволнованно молчали, и я продолжал искать, пока вдруг что-то не заподозрил, а тогда я вернулся к пруду, где чета старых белых уток обучала четырех молодых плаванию строем. Прячась 8а грудой срубленных тополей, я приблизился к старым друзьям из Глюзерупа,,протис- нулся в пустое пространство между стволами и через почти прямую смотровую щель увидел перед собой отца и художника, но только срезанными по бедра, да так близко, что я различал их отвисшие карманы и даже до­гадывался, что в них лежит. Земля в моем тайнике была холодная и гладкая, порывистый резкий ветер задувал во все скважины. По мере того как я поднимался и присе­дал, мужчины то вырастали, то уменьшались, но лиц я не видел, лица оставались вне моего поля зрения.

Прежде всего бросилось мне в глаза письмо в руках художника: перечеркнутое красным крестом, оно было доставлено спешной почтой. Художник, должно быть, уже прочел его и срыву, повелительным жестом протянул отцу, и я понял, что, оказавшись перед выбором — устно изложить содержание письма либо предоставить письму говорить за себя,— отец, как всегда, предпочел то, что меньше его затрудняло. Он дал художнику самому прочи­тать свой приговор и теперь, спокойно взяв письмо в свои поросшие рыжим волосом руки, заботливо сложил его,

— Вы и впрямь взбеленились, Йенс! — негодовал ху­дожник.— Замахнуться на такое!

От меня не укрылось, что, обращаясь к отцу во мно­жественном числе, художник причислял его к некоему множеству.

— Кто дал вам право? Это полнейший произвол.

— Это не я писал,— возразил отец,— и ни на что я не замахиваюсь.— Однако он не удержался от жеста какой- то беспомощности.

— Нет,— сказал художник,— ты не замахиваешься, зато ты рад стараться, когда другие себе бог весть что позволяют.

— Что же прикажешь мне делать? — холодно возразил отец, а художник:

— Все картины последних двух лет — ты понимаешь, что это значит? Вы запретили мне работать. Но вам и этого мало. А что вы еще придумаете? Кто дал вам право конфисковать картины, которых ни одна душа не видела? Которые знает одна только Дитте, ну и, конечно, Тео?

— Ты читал письмо,— сказал отец.

— Читал,— сказал художник,— ну и что ж, что читал?

— Стало быть, тебе известно: приказ гласит конфиско­вать картины, писанные за последние два года. Я обязан завтра же в упаковке доставить их в Хузум.

Оба замолчали, я скосил глаза и увидел в смотровую щель две узкие брючины, круглые, словно дымовые тру­бы, они вышли из дома, и я услышал голос:

— Мы о вас соскучились, возвращайтесь скорей!

— Сейчас, сейчас,— откликнулись отец и художник.

Это, должно быть, успокоило дымовые трубы, они по­вернули и гусиным шагом направились в дом.

— А может статься, они возвратят картины,—услы­шал я спустя немного голос отца,— в имперской палате их посмотрят и вернут.

В сущности, в устах моего отца, ругбюльского поли­цейского, подобное предположение звучало вполне невин­но, и никто не вправе заподозрить, что он говорит не то, что думает. Художник был так озадачен, что не сразу нашелся, что ответить.

— Йенс,— сказал он тоном, выражавшим и горечь и снисхождение,—когда ты наконец поймешь, что только страх заставляет их проделывать такие штуки: запретить человеку работать, конфисковать его картины! О том, чтобы их вернуть, не может быть и речи. Разве что в урне. Спички, Йенс,— вот что сейчас на вооружении у художественной критики, они это, правда, называют раз­бирательством искусства.

В позе отца уже не чувствовалось растерянности, он даже изобразил нечто вроде начальственного нетерпения, и я не удивился, когда он сказал:

— Предписание прямиком из Берлина, и, значит, го­ворить не о чем. Ты сам читал приказ. Предупреждаю: при просмотре картин мне потребуется твое присутствие.

— Так это тебе поручено взять их под арест? — спро­сил художник. А отец сухо и без всякого снисхождения:

— Мы установим, какие картины подлежат изъятию. Я составлю список, по которому их завтра заберут.

— Ну и ну! Я просто ушам своим не верю! — вос­кликнул художник.

— А ты попробуй прочисти их получше, ничего от этого не изменится.

— Вы сами не понимаете, что делаете,— сказал ху­дожник, и тут отец:

— Я выполняю свой долг, Макс.

Я поглядел на руки художника, на эти сильные, искус­ные руки, он слегка приподнял их и словно схватил ими воздух; я следил за тем, как он сперва растопырил паль­цы, а потом сжал их в кулак, словно приняв какое-то решение. Руки отца, напротив, с безжизненной покор­ностью висели по швам, два смирных существа, как мце показалось, во всяком случае, они были незаметны.

— Пошли, Макс,—сказал он. Но художник с места не двинулся.

— Пусть они хотя бы увидят, что я выполнил свой долг,— сказал отец. А художник внезапно:

— Ни черта вам это не поможет! Такое еще никому не помогло! Хватайте все, что вас страшит, конфискуйте, рвите в клочья, режьте, сжигайте — то, что раз было до­стигнуто, все равно не уничтожить.

— Не смей говорить со мной таким тоном! — взъелся на него отец.

— С тобой,— отозвался художник,— с тобой я еще не так поговорю, кабы не я, ты бы сейчас гнил на дне моря, среди рыб.

— Пора уже скостить этот долг,—сказал отец, а ху­дожник:

— Послушай, Йенс, есть вещи, от которых человек не может отказаться. Я и тогда не отказался, когда нырял за тобой, и сейчас отказываться не стану. А потому заруби себе на носу: я буду по-прежнему писать картины, но только невидимые картины. В них будет столько света, что вы ни черта не разберете! Невидимые картины!

Отец медленно поднял руку к поясному ремню и ска­зал с угрозой:

— Ты знаешь, Макс, чего от меня требует мой долг.

— Как же,— сказал художник,— прекрасно знаю, но и тебе не мешает знать: меня с души воротит, когда вы рассуждаете о долге. Когда вы рассуждаете о долге, при­ходится и другим кое о чем задуматься.